Книга Наследник пепельного клана, страница 97 – Андрей Любимов

Вот это уже ударило.

Не по факту даже.

По неожиданности.

Белоярцев не изменился в лице. Но Дмитрий Ратский повернул голову слишком быстро. Игорь — едва заметно. Троицкий прищурился. Ларионов впервые посмотрел на Алексея по-настоящему внимательно.

— Поясните, — сказал князь.

Алексей понял: вот оно.

Тот самый момент, ради которого и стоило везти сюда часть правды.

— Поясню, — сказал он. — Под видом списаний, оценок и технических переучётов часть домовых и сервисных остатков Пепельных давно уже ходит по закрытому внутреннему кругу как бесхозный ресурс. И эти остатки берут не только дома. Их берут те, кто привык строить над городом новый порядок, пока старые клятвы ещё лежат тёплыми под ковром.

— Это уже обвинение, — сказал Белоярцев мягко.

— Нет, — ответил Алексей. — Пока это описание рынка.

Ларионов перевёл взгляд на секретаря.

— Бумаги ко мне.

Секретарь понёс пакет наверх.

Вельский поднялся раньше, чем его позвали.

— Дом Вельских протестует против попытки превратить официальный имперский разбор в площадку для скандальных намёков.

— Разве? — спросил Алексей. — А мне казалось, вы протестуете потому, что кто-то снова произнёс вслух слово «долг» в одном зале с вашим именем.

— Вы опасно играете, молодой человек.

— Нет. Опасно играли те, кто решили, что мой дом уже не вернётся в разговор.

Ларионов стукнул пальцами по подлокотнику.

Один раз.

Этого хватило.

— Тишина, — произнёс он.

И все замолчали.

Князь быстро просматривал бумаги. Читал без эмоций, но Алексей уже видел по мелочам: по тому, как задерживается взгляд. Как чуть меняется ритм. Как правая рука один раз сильнее прижала край листа.

Ларионову не нравилось.

Не потому, что он видел в бумагах истину.

Потому, что видел в них неудобный порядок.

— Господин Пепельный, — сказал князь наконец. — Даже если часть ваших замечаний заслуживает отдельного рассмотрения, это не отменяет предмета сегодняшнего разбора. Ваш статус. Ваш аспект. Ваша управляемость.

Вот и ответ.

Как и ожидалось, он попытался вернуть всё обратно к личности, к носителю, к проблеме-человеку.

Алексей кивнул.

— Согласен. Тогда давайте говорить о моей управляемости на чистом языке. Меня пытались убить в часовне. Два дня назад штурмовали мой дом. До этого резали архивы, вымарывали сервисные линии, встраивали мои пакеты в чужое управление и прикрывали всё это словами о попечительстве, стабильности и пользе для города. И теперь вы спрашиваете, достаточно ли я удобен, чтобы мне доверять? Нет, князь. Вопрос другой. Достаточно ли я ещё живой, чтобы кому-то помешать.

Зал уже не просто слушал.

Он начал жить.

Дома выбирали, где отступить, где промолчать, где сделать вид, что их это касается меньше, чем есть на самом деле. Советники считали, до какого уровня можно дать этому идти, чтобы не превратить разбор в пожар. Белоярцев ждал. Ратские — тоже. А Вельские уже начинали злиться слишком открыто, что всегда полезно.

— Вы переходите границы, — сказал правовой магистр.

— Нет, — ответил Алексей. — Я их наконец показываю.

И тогда встал Троицкий.

Не резко. Не театрально.

Как человек, который долго молчал не потому, что нечего сказать, а потому, что выбирал, когда именно выгоднее нарушить тишину.

— У меня вопрос к господину Пепельному, — сказал он.

Ларионов кивнул.