Книга Наследник пепельного клана, страница 38 – Андрей Любимов

Вера моргнула.

— Это… возможно? После такого перерыва линии?

— Возможно, если случай достаточно скандален, чтобы его проще было институционализировать, чем добивать на лестнице, — ответил Оболенский. — А ваш случай именно такой.

Алексей молчал. Не потому, что его удивило само предложение. Потому что оно мгновенно встало в цепочку.

Совет допустил его как заявителя. Этого хватало, чтобы начать спор.

Но не хватало, чтобы стабильно жить дальше в поле, где дома с деньгами и влиянием будут вынимать из него право по кускам — через экспертизы, через сомнения в управленческой пригодности, через медицинские комиссии, через вопросы к дару, через все те мягкие способы казни, которыми цивилизованные люди любят прикрывать старую добрую охоту.

Академия могла стать не роскошью.

Щитом.

И клеткой.

— Кто вас надоумил? — спросил он.

Оболенский едва заметно улыбнулся.

— Меня не надоумливают. Мне выгодно думать самому. Но формально подсказка пришла не от меня.

— От кого?

— От одного из тех людей, которые в совете умеют смотреть дальше собственного дома. Сегодня там тоже были зрители, Алексей Николаевич, не только участники.

Значит, кто-то наверху уже решил, что живой Пепельный безопаснее как контролируемый студент, чем как свободный носитель печати с тяжёлым долгом на руках.

Звучало правдоподобно.

И мерзко.

— Почему вы вообще это говорите? — спросила Вера.

— Потому что если господин Пепельный не попадёт в Академию сейчас, его попытаются запереть в другой структуре. Медицинской. Контрольной. Или клановой, — ответил Оболенский. — А там условия обычно грубее.

— И, разумеется, вы предлагаете всё это совершенно бескорыстно, — сказал Алексей.

— Я предлагаю это потому, что предпочитаю активного союзника мёртвому романтическому символу. Символы красивы в речах. С союзниками можно работать.

— Слишком честно.

— Я уже предупреждал: я не щедр.

Оболенский вынул из внутреннего кармана узкий плотный конверт.

На серой бумаге не было герба — только лаковая печать Академии, тёмно-синяя, с имперским орлом и кольцом из двенадцати звёзд-кондуитов.

— Вечерний допуск на первичную комиссию, — сказал он. — Не полноценное зачисление. Только окно. Если придёте сегодня, вас примут как экстренный случай высокой линии. Если не придёте — окно закроется. И следующий раз уже будут выбирать не вы, а за вас.

Алексей не спешил брать конверт.

— А цена?

— Та же, что и утром. Подумать о моём предложении серьёзнее, чем вам хочется. Пока — без обязательств. Но без детских жестов вроде «я никому ничего не должен». В вашем положении долженствуют все. Вопрос только кому и за что.

Он вложил конверт в ладонь Алексея сам.

Сделал это так, будто передавал не бумагу, а диагноз.

— И ещё одно, — сказал Оболенский. — В Академии вас будут не учить. Вас будут измерять. И те, кто улыбнётся вам первым, почти наверняка захотят использовать вас быстрее остальных.

С этим он ушёл окончательно.

На этот раз без красивой паузы.

Без предложения оглянуться вслед.

Просто исчез в потоке коридора, как человек, который привык бросать в воду крючки и не смотреть сразу, кто клюнет.

Они с Верой остались у лестницы вдвоём.

Снизу уже доносился шум вестибюля, голоса, скрип дверей и то особое движение большого здания, которое чувствуется, когда внутри только что родилась опасная новость.