Книга Попаданка под развод с чудовищем, страница 14 – Дарина Ромм

— Что вы, мадам! Я не зашла в спальню – я вышла из ванной.

— А-а-а! – тяну я с умным видом. – Тогда, конечно, понятно! Выйти из ванной в спальню, это совсем не то же самое, что зайти в спальню из ванной. Это совсем-совсем другое!

— Мадам такая умная! – совершенно искренне восхищается девочка и чуть в ладоши не хлопает от радости.

Так, надо срочно помыться, одеться и отправляться на разведку: разбираться с местными реалиями, где с «зайти» и «выйти» какая-то белиберда происходит, и все носят толстые веревки на поясе. А еще мадамы регулярно помирают.

Только сначала дам тинке имя.

— Послушай, как тебя мама в детстве называла? – обращаюсь я к девочке. – У тебя ведь есть мама?

Сверкают белоснежные многорядные зубки:

— Конечно, мадам, у меня очень добрая и красивая мама. Это она готовит вам обед. Вкусно ведь было?

Я киваю, что да, вкусно. И очень сладко…

— Мама звала меня «тинка – бусинка», – произносит девочка счастливым голоском.

Бусинка? Ну, нет, у нас так комнатных собачек называют.

— Послушай, я хочу дать тебе имя. Твое собственное, личное имя. Поняла? Тебя будут звать…

Я внимательно рассматриваю ее. Черненькая, круглолицая, тоненькая и длинненькая. Еще добрая, судя по всему, несмотря на жуткие акульи зубы.

О, акула – Акулина! Может, так назвать?

Ну, нет, буду говорить: «Акулина», и вздрагивать, вспоминая три ряда остро заточенных клыков. Не годится. У меня и так нервы натянуты до предела, не стоит добавлять себе раздражителей.

Так-с, тинка… Что в рифму идет? Тинка – Динка – Пинка – Полинка. Что еще? Тинка – резинка – картинка – корзинка – картонка – собачонка… Почти Маршак со своим детским стишком выходит. Все не то…

— Пятница! – торжественно объявляю преданно глядящей на меня девочке. – Ты будешь Пятницей.

То, что нужно! Тем более, я попала сюда аккурат в этот день недели, а девочка чем-то похожа на единственного друга Робинзона Крузо: черненькая, наивная, преданная…

— Пи-ят-ни-сся… – по слогам выговаривает незнакомое слово тинка. – Мадам хочет дать мне имя? Пиятнися?

— Да, Пятница. Это твое личное имя, – повторяю твердо. – Я тебе его дарю.

Некоторое время новоокрещенная Пятница стоит, хлопая на меня глазами. Потом вдруг закрывает лицо руками и, тоненько взвыв, кидается прочь из комнаты. Я остаюсь смотреть на захлопнувшуюся за ней дверь и с ужасом думаю, что сделала что-то плохое.

Вдруг нельзя тинкам давать имена? Что, если это убьет девочку? Или еще какой-то вред нанесет, а я полезла со своей инициативой, куда не просят!

Ой-ой! Натворила я дел, похоже!

Ноги вдруг становятся ватными. Колени подгибаются, и я шлепаюсь попой обратно на кровать. Несколько секунд сижу, ничего не видя перед собой, потом складываюсь пополам, утыкаюсь лицом в ладони и начинаю рыдать…

Не знаю, сколько я так сижу, проливая слезы. Плачу от переживаний за тинку, которой по неведению сделала что-то плохое. От страха за себя и свое непонятное положение. От ждущей меня неизвестности, которая страшит больше самого откровенного кошмара. В общем, от всего сразу.

— Мадам, – врывается в мои всхлипы тоненький голосок.

Я вскидываю голову и таращусь на стоящую передо мной тинку. Живую, здоровую и даже улыбающуюся. Одетую, почему-то, в красную тунику. Очень мятую, пыльную и местами дырявую, словно ее погрызла моль. Но зато алую, как закат над морем!