Книга Предатель. У нас все было, страница 20 – Марина Румянцева

— Это мама тебя выгоняет! — Петя поворачивается ко мне, его лицо искажено гневом и болью. — Это ты не хочешь, чтобы папа жил с нами! Ты плохая!

Словно удар ножом в сердце. Я задыхаюсь от несправедливости, от боли, от отчаяния.

— Петя, нет! — Миша берёт сына за плечи. — Мама ни в чём не виновата. Это я виноват. Только я.

— Нет! — Петя вырывается из его рук. — Ты хороший! Ты лучший папа! А она тебя не любит! Она злая!

Он выбегает из комнаты, хлопнув дверью. Слышим, как щёлкает замок в детской. Маша начинает плакать, тихо, беззвучно, крупные слёзы катятся по её щекам.

— Ну что ты, малышка, — я беру её на руки, прижимаю к себе, чувствуя, как дрожит маленькое тельце. — Всё будет хорошо.

— Неправда, — шепчет она мне в шею. — Ничего не будет хорошо.

И от этой недетской мудрости у меня сжимается сердце. Она права. Ничего уже не будет как прежде.

Миша подходит к двери детской, стучит.

— Петя, открой. Давай поговорим.

Тишина. Потом тихое:

— Уходи. Я с тобой не разговариваю. Ты предатель.

Миша отшатывается от двери, как от удара. Его лицо искажается болью. Предатель. Слово бьёт наотмашь, и я вижу, как он ломается — прямо здесь, на глазах у дочери.

— Я схожу к нему, — говорю я, передавая Машу Мише. — Попробую поговорить.

Стучу в дверь детской.

— Петя, это мама. Можно к тебе?

— Ты тоже предательница, — доносится приглушённый голос. — Вы оба плохие. Я вас ненавижу.

Слёзы текут по моим щекам, но я сдерживаю рыдания. Не сейчас.

— Петенька, я понимаю, что ты злишься. Это нормально. Но мы с папой очень любим тебя. И всё, что мы делаем... — мой голос срывается, — всё для того, чтобы тебе и Маше было хорошо.

— Неправда! — кричит он из-за двери. — Если бы вы нас любили, были бы вместе!

Мне нечего ответить. Он прав, в своей детской логике он абсолютно прав. Я сползаю по стене, сажусь на пол у двери. Что я наделала? Как могла допустить, чтобы мои дети страдали?

Миша подходит ко мне, держа притихшую Машу на руках.

— Дай ему время, — говорит он тихо. — Пусть остынет.

— Время? — я поднимаю на него полные слёз глаза. — Время не лечит такие раны, Миша. Поверь мне, я знаю.

Он отводит взгляд. Знает, что я права. Знает, что причинил непоправимый ущерб не только мне, но и детям.

— Что будем делать? — спрашивает он потерянно.

— То, что должны, — я поднимаюсь, вытираю слёзы. — Жить дальше. Ради них.

Миша кивает, сажает Машу на диван, включает ей мультфильм. Она смотрит безучастно, её обычно живые глаза потухли.

Мы выходим на кухню, закрываем дверь.

— Я не ожидал... — начинает Миша, но я перебиваю его.

— А чего ты ожидал? Что они обрадуются? Что скажут "круто, папа, у нас теперь будет два дома"?

Он морщится от моего тона.

— Конечно нет. Но Петя... он никогда не говорил со мной таким тоном.

— Добро пожаловать в реальность, — горечь переполняет меня. — Ты разрушил его мир, Миша. Наш мир. И кусочки не склеить.

— Может быть... — он колеблется, — может, мне стоит остаться? Ради детей. Мы могли бы попробовать...

— Нет, — я качаю головой. — Не ради детей, Миша. Ради себя. Тебе страшно потерять их любовь, их уважение. Но правда в том, что ты уже всё потерял.

— Катя, — он делает шаг ко мне, но я отступаю.

— Иди, — говорю я устало. — Я справлюсь с Петей. А ты... приходи в субботу. Проведёшь с ними день. Может быть, к тому времени он остынет.