Книга Развод. Ты назвал нашего сына чужим, страница 85 – Ева Найт

Максим отворачивается к стенду с образцами.

— Ты мог позвонить.

— Мог, — подтверждает Кирилл.

— Мог прийти.

— Да, — снова подтверждает Кирилл.

— Мог хотя бы не говорить, что девятнадцать лет были ошибкой.

Кирилл вздрагивает, но не спорит с формулировкой.

— Мог. Я любил тебя всё это время и всё это время выбирал страх. От этого любовь не исчезла. Она просто ничего тебе не дала, кроме боли.

Максим долго моет руки, хотя кофе на них уже нет. Кирилл смотрит на его спину и не двигается.

Сын выключает воду, вытирает руки бумажным полотенцем и выбрасывает его мимо корзины.

— Бумага сказала, что я не твой, и ты решил под неё всё перестроить, — говорит он.

— Решил.

— А когда другая бумага сказала, что твой, захотел вернуть обратно, — продолжает Максим.

— Да. Сначала я опять ждал, что документ разрешит мне чувствовать то, что я и так чувствовал. — Кирилл подбирает полотенце и попадает в корзину со второй попытки. — Я не умею жить, когда нет ответа, который можно подписать и положить в папку. Теперь учусь. Очень поздно.

Максим возвращается к столу. Наливает себе воду из графина, обнаруживает в стакане кофейную крошку и вылавливает её пальцем.

— Пап, а если бы второй тест тоже оказался... — начинает он и замолкает.

Тишина меняется мгновенно. Сын смотрит на воду, будто надеется, что слово никто не услышал. Кирилл услышал. Я вижу это по тому, как он сильнее прижимает локти к бокам.

— Если бы второй тест подтвердил первый? — спокойно уточняет он.

Максим бросает на него быстрый взгляд. Кирилл не улыбается, не тянется через стол и не произносит это «папа» за сына ещё раз.

— Да, — отвечает Максим. — Что бы ты сделал?

— Хотел бы вернуть всё приказом, — говорит Кирилл. — Наверняка нашёл бы десять юридических способов оставить тебе фамилию, долю, место в компании. И опять спросил бы последним. Надеюсь, хоть через какое-то время сообразил бы, что отцовство уже случилось и анализ его не отменяет. Но обещать, каким умным я оказался бы в чужой версии нашей жизни, не буду.

Максим допивает воду.

— Хорошо.

— Что хорошо? — Кирилл ждёт продолжения.

— Что не врёшь, будто сразу всё понял бы.

Кирилл кивает. Только теперь замечает, что один документ приклеился к столу, осторожно отделяет угол и тихо ругается. Максим фыркает.

— В машине высушишь. Там печка есть, — советует он.

— Папка поведётся.

— Пап, ты серьёзно сейчас про папку? — Максим осекается второй раз, но уже не краснеет. — Ладно. Забудь.

— Если оставить, поведётся сильнее, — отвечает Кирилл, будто речь идёт исключительно о картоне. — Поеду с открытой.

Он собирает листы по одному. Максим наблюдает, затем поднимает самый мокрый за сухой край и переносит на подоконник. Они не обнимаются. Сын не произносит, что простил. Между ними по-прежнему стоит турникет, только теперь оба знают, кто его поставил и зачем.

Через десять минут Максим надевает куртку.

— Я поеду к Лере. Она обещала помочь с переводом документов, — говорит он мне. Потом поворачивается к Кириллу: — Контакт того человека из Милана скинь. Только контакт.

— Скину.

— И статьи можешь прислать. Не все двенадцать сразу, — добавляет Максим.

— По одной, — предлагает Кирилл.

— По две. Я не дедушка.

Максим берётся за ручку двери и задерживается.

— Я тебя не простил, — говорит он, не оборачиваясь.