Книга После развода. Не надо слов, не надо паники, страница 63 – Элен Блио

— Да, я поняла. Если я кричу на мужчину, значит он мой?

— Ну, не всякий рандомный мужчина…

— Какой?

— Рандомный, ну, то есть случайный, левый.

— Поняла. Если кричу на того мужчину, с которым у меня отношения.

— В точку.

— А он не свалит в закат после крика? — смеюсь.

— Ну, это смотря как кричать, почему, и что будет после крика. Хорошо бы сразу его в постель... - доктор тоже смеётся.

Интересные у нас разговоры.

Но так ведь часто бывает. Мы не можем говорить с близкими, зато так легко откровенничаем с чужими.

Доктор, кстати, в разводе.

И, кажется, в поиске.

Но... слишком молодой для меня. Мне так кажется.

— Доктор, а сколько вам лет?

— Тридцать семь.

Я удивлена.

— Что? Думали моложе? Мне редко дают мой возраст. Раньше вообще до смешного доходило, когда пациенты бегали к заведующему, просили убрать практиканта и дать нормального взрослого врача.

— Неужели? И что говорил заведующий?

— Я сам был заведующий. Они сначала с моей помощницей разговаривали. А потом выходил я и грозным голосом говорил — кто к вам отправил практиканта?

Он показывает в красках, очень смешно.

Мне даже жаль его отпускать, но…

— Завтра сложная операция.

— Как моя?

— Ваша простая, на самом деле, простите, но, ерундовая. Больше страхов и разговоров. Так что, подумайте над тем, что я сказал.

— Про крик?

— Про эмоции. Не держите в себе. Живите.

Жить... Как будто это просто!

На самом деле…

— Жить, просто, деточка, жить просто. Надо просто жить... вот умирать... умирать сложно. Это ты еще не совсем понимаешь, хотя собиралась помереть, собиралась же? — Аида Яновна попадает в цель.

Мы гуляем в больничном парке, погода прекрасная. Меня уже завтра отпустят, и я…

Я в растерянности.

До операции у меня была одна проблема — собственно, операция, рак. А сейчас…

— Да, да, понимаю. Знаешь, как говорят, когда ты здоров у тебя миллион проблем, когда болен — проблема одна. Ты со своей одной справилась, снова навалился миллион. Но зато он есть, этот миллион. И ты живешь. А когда ты уже умираешь… Обидно, что ты вспоминаешь о том, что упустил. И вспоминаешь слова тех, кто был вокруг, кто говорил — смотри, потом будешь жалеть, а будет поздно.

— Вы о чём-то жалеете?

— Да. Жалею. О том, что с любовью не сложилось. Любила отца моего Яна, он в сорок лет молодуху встретил, а я, дура, решила, ну, раз у него там любовь, пусть уходит. Не боролась. Эта любовь его за год до инфаркта довела. Он вернуться хотел, я тогда тоже... уперлась рогом, мол, сам выбрал, иди, любись. Кретинка. Ну, долюбился. Инфаркт, инсульт. Она его ко мне в клинику привезла, мол, лечите, это ваше. А я онколог, я в сердечно-сосудистых ни бэ, ни мэ, ни кукареку... Ну, нет, конечно, понимала, в общих чертах.

— И что потом?

— Потом я пять лет его выхаживала. Он у меня встал. Вернулся к работе. Ко мне.

Второй медовый месяц... Именно месяц. Потом снова инфаркт и всё. Надо было делать шунтирование, но это была тогда редкая и дорогая операция. Если бы я сразу забила тревогу, пошла бы по своим связям... я же и с Бокерия была знакома, и с Чазовым. Но... Как-то было совестно что ли за себя просить. Это за других я вечно на баррикадах с пеной у рта, а за своих.

— Он умер?

— Да. Ему было всего сорок. Яну десять, он у нас как тогда говорили поздний.

Прости, Анечка, загрузила тебя. Но я к чему это говорю. Мне сейчас семьдесят пять. Вроде бы еще жить можно, да? Но... может уже и пора. И вот, сижу тут, смотрю на цветы, на листья молоденькие, зеленые и думаю о том, что упустила.