Книга Ешь. Молись. Разводись, страница 92 – Элен Блио

Всё с начала. Теперь мы летим за его удовольствием. Оно более грубое. Более жадное.

Животное.

Плюхи, толчки, с силой, со свистом сквозь зубы, с матом.

Это слово «блядь» как синоним любви для нас сегодня.

Потому что сказать «люблю» — больно.

А сказать «блядь» — в кайф.

И ни к чему не обязывает, хотя мы уже и так обязаны всем вокруг.

Обязаны потому, что поимели наглость найти счастье.

— Мила… Милана.

Губы на шее. Зубы. Впиваются. Жадный такой!

Как же это заводит!

Бедра мелко трясутся. Неужели опять я смогу? Да, смогу. Стоит подумать о том, что он вот так дико сходит с ума по мне, по моему телу. Со мной.

Цепляюсь пальцами за простыни. Выгибаюсь. Ближе хочу быть. Еще ближе.

Каждый миллиметр ощутить.

— Давай со мной. Еще. Давай. Ну? Сучка моя. Давай. Девочка моя любимая. Родная моя. Чуть-чуть, помоги, сожми.

Выстанываю, подвываю стискивая мышцами внутренними, всё лоно ноет, болит, в тонусе адовом. Принимает. Принимает. Удар за ударом. Толчок за толчком. Остро. Как же это остро.

Кто-то говорит, что для того, чтобы женщине кончить ей нужно расслабиться. Мне надо напрячься. Свести всё внутри до какого-то края, а потом отпустить. Жду, когда можно будет. Жду его.

А он как отбойный молоток, долбит с силой, с хрипами. И я стекаю медленно в эйфорию, понимая, что вот сейчас это для него самый кайф.

Он варвар. Охотник. Победитель.

Он берёт.

Захватчик.

Он получает от своей добычи то, что хочет.

Добыча — я. Я дарю ему это удовольствие. Это блаженство.

Я.

И сама становлюсь его удовольствием. И беру от него тоже. По максимуму.

— Блядь, как же я тебя люблю. Еще.

Я тоже люблю. Тоже. Тоже. Да…

Мокрая вся, трясущаяся, всхлипывающая. Нащупываю его ладонь, беру, притягивая туда, где она мне нужна, сжимаю, задерживаю дыхание, ни стонать уже, ни кричать, только рот открыт в безмолвном вопле.

И его мокрая грудь на моей спине, и дрожь. И грубый рык, когда выплескивается семя.

Настоящий секс — это не красиво. Это и не должно быть красиво. Это только для двоих, которым безумно хорошо. И на всех плевать.

Жадно воздух хватаю. И записываю себе на подкорку каждую секунду. Звуки, запахи, частоту сердечного ритма.

Я всё это буду вспоминать потом. После. Когда будет слишком поздно.

— Милана, я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Обнимаю, исступлённо.

Пожалуйста, можно завтра мы проснёмся и никаких проблем нет? И мы можем быть просто счастливыми вместе?

Это невозможно.

Наверное, только если мы проснёмся, а нам примерно по двадцать, и мы стоим на колоннаде Исаакия замечая друг друга.

Не хочу ни о чём думать. Ни о чём говорить.

Можно я побуду совсем не правильной женщиной?

Счастливой не правильной женщиной.

Хотя бы до утра.

Можно?

Разрешите мне, ну, пожалуйста!

Выражение лица тестя ничего хорошего не предвещает.

Но и моё тоже.

Да, я решился. Сначала на разговор с ним.

Нет, сначала я всё-таки поговорил с Людой.

— Ничего не надо, Север. Ничего. Просто… Я же знаю, что сама виновата.

— Мила, ты ни в чём не виновата, я сам принимал решение жениться на тебе, и…

— Принимал решение?

Не могу выносить её взгляд. Я конченный мудак. Зачем я женился?

Просто тогда в моей жизни еще не было раф кофе. И Москвы не было. И солёных слёз.

И слов «прощай».

Ветер в столице не такой пронизывающий как у нас, в Питере. Другой. И пахнет иначе. Тот мой ветер пах сдобными булками московского хлебозавода и надеждой. Но…