Книга Я не твоя, страница 107 – Элен Блио

— И смотреть тоже. И… целовать не надо.

Он усмехается как-то очень горько.

— Я не целую чужих жен, Зоя. Это табу.

Сердце колотится где-то в горле, обжигая и раня. А ведь когда я сама поцеловала его он отвечал! Еще как отвечал…

Табу. Чужая жена.

Но ведь это ненадолго? Он скоро все узнает, и что потом?

— Вот смотрю я на вас, дамы, и думаю – зачем вам эта пытка иезуитская? – заявляет громогласный доктор, - Неужели для того, чтобы понравится мужчине? Поверьте, красавицы, вы нам нравитесь и в кедах, и в тапочках! Если уж нравитесь!

Главврач клиники – тот самый Товий Сергеевич, который когда-то отказался дать мне смертельную дозу «обезболов» стоит рядом со мной и с Зоей, которой накладывают повязку.

Вывих, слава Богу просто вывих.

Зоя бледная. Не могу понять почему – то ли от того, что ей больно, то ли… то ли потому, что все мысли ее сейчас далеко, там с ее девочкой. С нашей девочкой.

Пока мы ехали к клинике я просмотрел материалы о болезни, о способах лечения. Возможно, я тоже могу стать подходящим донором. Тогда Зое не придется никого рожать.

Это, на самом деле, почему-то меня волнует. Я хочу, чтобы она родила. Очень.

Возможно для меня это единственная надежда на то, что мы хоть изредка будем видеться и общаться с ней. Этого ребенка я точно не брошу. И не позволю его отцом называть другого мужчину.

Даже если ей этого очень сильно захочется!

В конце концов… Я имею право на это.

Правда…С другой стороны…

Зачем мне это надо? Ведь каждая минута рядом – просто пытка.

Видеть и понимать, что потерял. Себя потерял. Потерял в ней, причем давно.

— Тамерлан, дорогой, пока тут с твоей красавицей закончат, пройдем на пару минут в мой кабинет. Если вопрос, который нужно решить. Корсаков в отъезде, а это срочно.

Корсаков – учредитель клиники, именно он когда-то  познакомился с Товием и предложил ему уйти из военного госпиталя сюда. Я стал совладельцем примерно через год после того, как выписался. Пришел к Корсару – так его звали друзья – предложил помочь с новыми зданиями, расширить сеть. Мы договорились.

— Слушаю вас, Товий Сергеевич.

— Это она? – только врач может быть столь безапелляционным и простым.

Она. Для него, кажется, это такой безобидный вопрос.

Разумеется, доктор не был в курсе всех моих сердечных дел, но кое-что знал. Тем более Ильяс долго лежал в этой клинике. Брату в то время было очень тяжело, рассказы о том, что случилось с нами и почему, были для него, вероятно, чем-то вроде психотерапии.

— Очень красивая женщина. Не понимаю только, зачем вам инсеминация.

Я и сам этого не понимаю. Я ведь больше всего на свете хочу, чтобы она принадлежала мне! Чтобы я снова видел в ее глазах лучики счастья. И чтобы она смотрела на меня так, как тогда, пять лет назад. Словно пыталась найти ответ на вопрос за что нам дали такое счастье быть любимыми и любить.

Я бы мог сегодня, там, в кабинете, поддаться ее порыву, уложить ее на диван, присвоить, вернуть себе, поставить на ней клеймо, говорящее о том, что она моя. Заставить ее уйти от мужа, под предлогом того, что она ждет ребенка. Возможно, ей и самой хотелось, чтобы я поступил именно так?

И тогда она могла бы до конца жизни презирать меня за это. На вполне законных основаниях.

Или… может быть благодарить, объясняя, что у нее самой бы не хватило духу, а я взял и решил все одним махом?