Книга Наедине, страница 204 – Юлия Амусина

По мере моего приближения к комнате запах усиливается, становясь резче, щедро пропитывая собой весь воздух. Толкаю дверь и сразу определяю его источник — огромную корзину кроваво-красных свежих роз, словно напоказ выставленную посреди помещения. Хотя почему«словно»?Ублюдок усиленно привлекает к себе внимание, демонстрируя всем, что имеет беспрепятственный доступ к этой квартире, может приходить сюда и покидать ее незамеченным в любое удобное для себя время. Он оставляет подарки. Неумолимо просачивается в новую жизнь Серафимы, становясь ее неизменной величиной. Свободно передвигается по ее квартире, невзирая на многочисленные замки; перебирает ее личные вещи и наверняка свято верит в то, что сама она принадлежит ему. Он отрицает реальность, принимает на веру лишь собственные больные фантазии, заходит так далеко, что переходит все мыслимые границы. С каждым минувшим днем его становится все больше. Он невидим, но осязаем; он везде, черт бы его побрал!

— Ублюдок,— рычу в бессилии, всаживая кулак в стену рядом.

Широким шагом преодолев расстояние до окна, распахиваю настежь створку, открываю балконную дверь, желая разбавить застоявшийся цветочный аромат свежим воздухом с улицы. Оборачиваюсь к корзине и только теперь замечаю игрушечного клоуна, размалеванного уродца, восседающего на мягкой диванной подушке. Точно такого же показывали Юра с Анатолием Семеновичем, проверяя меня на причастность к личности Лицедея. Забыв о злополучной корзине, хватаю клоуна, верчу дрянную игрушку между ладоней, рассматривая со всех сторон, но не обнаруживаю в ней никаких подсказок к тому, зачем кому-то вообще понадобилось ее здесь оставлять. Просто игрушка, по виду точная копия той, что находится в бывшей комнате Серафимы, а может, сам оригинал — черт его разберет.

С игрушкой в руках сажусь на диван, запрокидываю назад голову и просто вслушиваюсь в устойчивую тишину этого потревоженного безликого помещения, пока ее не прорезает звонок моего телефона. Почти наверняка зная, что это сестрица, все же лезу на аппаратом, но на экране высвечивается другое имя, и я, отшвырнув игрушку куда-то в сторону благоухающей корзины, немедленно подношу телефон к уху:

— Фима! — крепко сжимаю пальцы вокруг корпуса телефона, боясь, что она передумает и бросит трубку. — В чем дело, Фим, где ты?

— Неважно, — далеко не сразу доносится ее голос.

— Еще как важно, — протестую. — Скажи, где ты, я подъеду…

— Зачем? — перебивает, не дослушав. — Хочешь отвезти меня к родителям?

— Меньше всего меня волнуют твои родители.

Это правда. Меня волнует лишь она. Трудно представить, что она сейчас чувствует, проанализировав свою жизнь за последние два года и осознав, что ни один день не принадлежал ей по-настоящему.

— А их волнует все, что происходит вокруг меня, — усмехается.

На фоне слышу не слишком разборчивые посторонние звуки, подсказывающие, что Серафима находится в каком-то оживленном месте. Вокруг нее есть люди. Так себе открытие, но то, что она хотя бы не одна, приносит слабое облегчение.

— Давай поговорим, — ступаю на скользкий путь, ведь следующим ее шагом может быть прерванный звонок и повторное отключение телефона.

— Именно за этим я и звоню, Миш.

— Фим, послушай…

— Нет, лучше послушай ты. Моего отца трудно недооценивать, поэтому через несколько минут я выключу телефон.