Книга Призраки Белого Мыса, страница 38 – Олеся Павлова

Ульяна ела и параллельно что-то строчила в блокноте, положив его на колено. Это была её многолетняя привычка: использовать время еды, чтобы записать вопросы, мысли, наблюдения.

— Ты можешь просто поесть? — спросила Евгения, наблюдая за ней. — Без блокнота. Ложка в одной руке, блокнот в другой — это уже диагноз.

— Я думаю, когда записываю, — ответила Ульяна, не поднимая головы. — Если не запишу — забуду.

— Что тут забывать? Мы в лесу, вокруг ни души, впереди страшный дом. Какие ещё вопросы?

— Например: почему ни одна птица не поёт. Ты заметила?

Евгения замолчала. Она не заметила. Артём поднял голову:

— Я заметил. Ещё днём. Здесь вообще нет птиц.

— И что это значит? — спросила Ульяна.

— Что место мёртвое, — ответил Артём. — Я же говорил.

Ульяна записала и это. Евгения вздохнула и демонстративно принялась за еду, но было видно, что вопрос про птиц её зацепил. Через минуту она спросила:

— А звери? Их тоже нет?

— Нет, — сказал Артём. — И не было. Я следов не видел.

Ульяна снова чиркнула в блокноте. Евгения посмотрела на неё и вдруг сказала:

— Знаешь, иногда лучше не записывать. Иногда лучше не знать.

— Я журналист, — ответила Ульяна. — Я для того и здесь, чтобы знать.

— А я врач, — парировала Евгения. — И я знаю, что некоторые знания не лечат. Они калечат.

Они встретились взглядами — и ничего больше не сказали. Но блокнот Ульяна не закрыла. Евгения полезла в ящик с провизией за чаем и вытащила оттуда стеклянную банку с чем-то тёмным и вязким.

— Это что? — она повертела банку в руках. — Похоже на... дёготь?

— Это не дёготь, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Это берёзовый сок, уваренный до чёрного.

— Зачем?

— Полезно. От ста болезней.

Евгения открыла крышку, понюхала — и тут же отдёрнула голову.

— Фу, Бергс, ты чуешь это? — она сунула банку Ивару под нос.

— Нет, — ответил он. — Но предполагаю, что пахнет сильно.

— Это мягко сказано. — Она закрутила крышку и убрала банку обратно. — Русанов, ты серьёзно это ешь?

— Иногда. — Артём наконец обернулся. — Ложку в чай — и всё, никакая простуда не берёт.

— Это потому, что после такого чая ты либо выздоравливаешь, либо умираешь, — пробормотала Евгения. — Других вариантов нет.

Артём не ответил, но уголок его рта чуть дрогнул. Ульяна, сидевшая у костра, спросила:

— А ещё что у тебя есть? Кроме уваренного сока?

— Сушёная клюква. Кедровые орехи. Чага.

— Чага — это гриб такой? — уточнила Ульяна.

— Да. Надо заваривать. Помогает от всего.

— От всего? — Евгения скептически прищурилась. — И от проклятий тоже?

Артём помолчал.

— Это мы завтра проверим.

И почему-то после этих слов никто не засмеялся.

Ивар протянул упаковку чая Евгении: этот искала? С бергамотом?

-Да, спасибо. Пойду заварю.

Артём вдруг замер.

— Чувствуете?

— Что? — спросила Ульяна.

— Запах. Сладковатый. Как духи или цветы.

Все принюхались. Запах пришёл не со стороны леса — он возник прямо здесь, у костра, как будто кто-то невидимый прошёл мимо и задел их плечом. Сладковатый, приторный, с лёгкой гнильцой, как цветы, которые простояли в вазе слишком долго, и вода в ней протухла.

— Может, грибы? — предположила Ульяна, но голос её звучал неуверенно.

— У грибов другой запах, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Этот — цветочный. Но здесь нет цветов. Я не видел.

Запах усилился. Теперь он не просто витал в воздухе, он как будто приближался к каждому по очереди. Ульяна почувствовала его у левого уха, и волосы на затылке встали дыбом. Глеб ощутил его у самого лица, словно кто-то наклонился к нему сзади и выдохнул в щёку. Евгения зажала нос рукой, но запах проникал сквозь пальцы — маслянистый, въедливый. Он не просто пах, он касался.