Книга Туманные души, страница 26 – Олеся Павлова

— Ингрид? — позвал он.

Девочка обернулась. Лица у неё не было. Гладкая кожа, ровная, как фарфор, без глаз, без рта, без бровей. И в этом пустом лице медленно, как в омуте, колыхался туман.

Смех оборвался. Наступила тишина, и в ней Кристиан услышал собственное дыхание, слишком громкое, слишком частое. Девочка сделала шаг к нему и пропала, растворилась в сумерках. На мостовой, где она только что стояла, остался мокрый маленький, детский след, как будто кто-то вышел из озера босиком и прошёл несколько шагов. Пока Кристиан смотрел на него, след истончался, терял очертания и через несколько секунд исчез совсем, будто его и не было. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как холод поднимается от щиколоток к коленям.

С этого дня ночи стали невыносимыми. Он просыпался от холода, открывал глаза и видел, что в комнате стоит туман: небольшое облачко, сгустившееся у двери. Оно висело неподвижно и ждало. Иногда он зажигал свечу, иногда просто лежал и смотрел. Туман не двигался, но Кристиан знал: он живой. Он дышит, наблюдает.

Однажды ночью облачко приблизилось. Он не спал, лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и вдруг почувствовал холод на щеке. Медленно, очень медленно повернул голову. Рядом с кроватью кто-то стоял.

Тёмная фигура, неясная, колеблющаяся, как отражение в воде. У неё не было лица, но Кристиан знал, что она смотрит. И знал, кто это. Та же фигура, что вытягивала из него счастье там, на берегу, она пришла снова. Он закрыл глаза, а когда открыл, в комнате уже никого не было, только холод и едва уловимый запах старых книг.

А на прикроватном столике лежала вещь, которой здесь быть не могло: детская деревянная лошадка сына. Старая, с облупившейся краской, с отломанной ногой. Он осторожно, не веря, взял её в руки. Деревянная лошадка лежала на ладони и медленно отбирала тепло. Пальцы онемели почти сразу, а следом холод поднялся к запястью и пополз дальше. Кристиан положил игрушку обратно на столик, и пока он смотрел на неё, растирая замёрзшие пальцы, лошадка начала истончаться. Сначала пропала сломанная нога, потом круп, потом голова, и через несколько секунд на столике уже ничего не было. Только влажное пятно на дереве, которое тоже исчезло, едва он к нему прикоснулся.

Фигура приходила теперь каждую ночь, и он перестал считать, сколько раз открывал глаза в темноте и видел её у своей кровати. Это стало частью его жизни, такой же неизбежной, как бой часов или голос Элин, зовущий его по имени.

Он понял не сразу. Месяцами он убеждал себя, что сходит с ума, что всё это последствия пережитого. Но однажды, под утро, когда небо за окном только начинало сереть, он вдруг осознал с ледяной, тошнотворной ясностью: его не отпустили. Его держат, как держат скотину, которую не режут сразу, потому что она даёт молоко.

Туман приходил за болью. Каждое воспоминание о доме с камином, каждый приступ тоски по детям - всё это кормило его. И будет кормить, пока он способен страдать.

После этого он перестал понимать, где заканчивается явь и начинается что-то другое. Он просыпался среди ночи от размеренного, низкого, чуть дребезжащего боя часов. Точно такого же, как у тех, что стояли на каминной полке в доме с Элин. Он вставал, шёл в гостиную, но комната была пуста, а звук всё ещё висел в воздухе. Раз, два, три… десять. Он замирал, ожидая одиннадцатого удара, хотя за много ночей так и не дождался его ни разу.