Книга Кризис Ж, страница 67 – Евгения Батурина

— Все нормально, – произнесла я как можно бодрее. – Надеюсь, ты не влюбился заново в Ясю и не высадишь меня под Брестом, чтобы рвануть оттуда к ней в Нижний Новгород.

— А я надеюсь, что у нас с тобой будут дети, – сказал Боря.

Тут польский пограничник шагнул к нам и зашипел, как старая рация – попросил наши паспорта. Мы все-таки доехали.

— Ну вот, – сказала я сестре Антонине, закончив рассказ о путешествии. – Примерно так все было.

И я уставилась на нее в ожидании реакции. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она мне посочувствовала. С другой – чтобы срочно оправдала Борю.

Антонина встала с табуретки и решительно произнесла:

— Черт! Шишкин!

Я тоже поднялась:

— Это что, заклинание?

— Нет. Я вспомнила, что обещала Марине Игоревне поискать ее портрет. Тот, который художник Шишкин написал и куда-то спрятал. Марина Игоревна с Леной в пятницу заходили, и она спрашивала про него. Я сказала, в выходные поищу. А вместо этого ругалась с Гошей в основном и Кузю провожала.

— С Леной Маленькой?

— Ну да, с какой же еще. Они там маленький ремонт в «Бурато» делают своими силами. А вечером часто ко мне забегают, вдвоем или по одной.

— Ясно. Домой им обеим не хочется, – определила я.

— Угу, – согласилась Антонина. – Не хочется. Одной – потому что у нее мужа нет, а другой – потому что он у нее есть.

Картину мы на этот раз решили искать в холле. Там, с обеих сторон от старого дивана, когда-то сблизившего нас с Антоном Поляковым, располагались две неприметные двери. За ними, как мы думали, скрывались кладовки. У Антонины и всех ее гостей вещей было мало, так что кладовки им оказались без надобности. Мы договорились, что я примусь за левую, а сестра – за правую. Стартовали одновременно и тут же встретились посередине.

Оказалось, кладовка была одна и большая – но почему-то с двумя дверьми. Разделяла помещение огромная двуспальная кровать.

— Блин, – сказала я. – А некоторым на диване спать приходится!

Сестра Антонина претензии от постояльцев временно не принимала – она искала портрет Марины Игоревны, а для начала хотя бы выключатель.

— Кажется, свет зажечь нельзя, – с сожалением сказала она, ощупав близлежащие стены. – Придется в темноте возиться.

— У Илюхи в сычевальне есть налобный фонарик, – вспомнила я.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что однажды ночью встала в туалет, и на меня во тьме шагнул страшный циклоп. Это Илюха в фонарике следовал на кухню за бутербродами.

— А, ну круто, – сестра Антонина сбегала в сычевальню и вернулась с фонариком на лбу – и другим, красным и увесистым, в руках. – Если что, там на полке еще два фонаря есть, желтый и синий. И четыре банки сгущенки. Похоже, Илюха готовится к апокалипсису.

— Или замышляет его, – согласилась я. – Зато у нас дела хорошо идут. Еще только девять вечера, а мы уже нашли кровать. Теперь вскроем матрас, там наверняка полно ценных художественных полотен. И царских рублей.

— И сколько же, ты думаешь, Марине Игоревне лет?

— Понятия не имею. Пятьдесят? Сто два?

— Но художник Шишкин был ее сильно старше, – напомнила Антонина. – Она же считалась его молодой пассией. А он родился в тридцать седьмом году, я гуглила.

— Вот, наверное, радовался-то: «Какой прекрасный год я выбрал!» О, а я уже нашла портрет.

Антонина бросилась ко мне, игнорируя препятствие в виде двуспальной кровати (зря: ушибла коленку).