Книга Кризис Ж, страница 55 – Евгения Батурина

— Понятно, – догадалась я. – Ты боишься, что журнал закроют, вот и нервничаешь.

Прошлый журнал Антонины под названием Notebook, или, как она его называла, «Бук», закрыли больше года назад. Сестра моя его любила, с сотрудниками дружила, потерю перенесла плохо.

— Может быть, – вздохнула она. – Вообще, конечно, работу лучше воспринимать как работу, а не как дело жизни. Научусь, наверное, когда-нибудь этому искусству. Выходные полюблю, опять же. В «Буке» у нас не было никаких понедельников, дома и в редакции было одинаково хорошо.

Фраза «дело жизни» мне кажется чересчур пафосной, но придираться к словам явно не стоило. Так что я сменила тему – как выяснилось, тоже неудачно:

— Кстати о понедельниках. Гоша завтра же возвращается?

— Угу, – тут сестра Антонина совсем сникла. – Хорошо, что напомнила: выходные мне тоже любить не за что.

Гоша навещал в Питере дочку Таню. Раньше она жила с ним в Москве, а теперь переехала к маме. Мама у нее певица, зовут Лейсан, выступает под псевдонимом Лея – причем выступает частенько поздно вечером или ночью в разных клубах.

— Когда ей нужно, она звонит Гоше, и он тут же срывается в Питер, – устало произнесла сестра. – Потому что скучает по Тане и вообще хороший отец. Видишь, это меня теперь раздражает… Мой бывший муж – плохой отец, про Кузю вообще забыл, и это тоже бесит. Такой я, значит, человек. Плохие отцы, хорошие отцы, нет работы, есть работа – все мне плохо! Ой, смотри, отличная радиола!

Радиолу, которая обрадовала мою разнесчастную сестру, мы покупали Боре на день рождения. Он у него как раз в понедельник, 4 июля. Праздновать собирались в Гошином клубе «22.20», вечером, и с подарком я дотянула до последнего. Я долго не могла придумать, что дарить (тот самый случай, когда у человека все есть, а чего нет, он с радостью сам себе купит). А потом вспомнила одну беседу между Борей и моим папой. Мы приехали в Белогорск отмечать с родителями мой день рождения, мама немножко прокляла меня за то, что я привезла дорогого и единственного гостя без предупреждения, и убежала на кухню готовить вместо запланированного пюре какой-нибудь затейливый тартифлет. Папа с Борей пошли на балкон, а я медленно расставляла по вазам цветы и краем уха через открытую форточку слушала, о чем там, на балконе, шла речь. Не обо мне, как выяснилось, а о радиолах. У Бори в детстве была такая – тяжелая, огромная, деревянная, а у папы – в юности. Оба, один в Воронеже, другой в Белогорске, слушали по радио музыку, ловили «Голос Америки» и «Радио Свобода». А потом все пропало. Папины родители (те бабушка с дедушкой, у которых я не любила ночевать) отдали радиолу соседу-алкоголику, когда решили освежить дома ремонт. А Борина мама свою вынесла на помойку, собравшись в Израиль – лихо покончила с громоздким советским прошлым. Боря приехал всего через полчаса и долго бродил среди мусорных баков, но без толку. В общем, радиолы у него теперь точно не было – даже если было все остальное.

Чтобы это исправить, мы с Антониной поехали в Малаховку на барахолку – Гоша посоветовал. Сам он тоже с нами собирался – предполагалось, что он опознает нужную радиолу, – но тут его позвал в Питер отцовский долг (и бывшая жена). Так что подарок нашла Антонина. Продавал его мужичок, который, судя по виду, вполне мог оказаться соседом-алкоголиком моей бабушки. Ну мало ли, переехал из одного Подмосковья в другое, более престижное – не сиделось ему. Радиола выглядела гораздо новее и опрятнее своего хозяина, ее так и хотелось спасти, утащить с видавшего виды грязно-зеленого покрывала.