Книга Кризис Ж, страница 29 – Евгения Батурина

— Да ладно тебе, – я налила Антонине кофе. – В Нехорошей квартире всегда толпа.

— Сор-рок р-разбойников! – подтвердил попугай.

— Это да, – улыбнулась сестра. – Ты, кстати, масло не видела?

— Масло?

— Угу, сливочное. Я попросила Илюху купить его по дороге, собиралась печь песочное печенье. Он утверждает, что принес две пачки и мне отдал. Мы их всей компанией искали и не нашли. Чай пили в итоге с конфетами «Мишка косолапый», оставшимися, похоже, от художника Шишкина.

Художник Шишкин – хозяин Нехорошей квартиры. Точнее, бывший хозяин, он уже умер. Это не тот Шишкин, который написал картину с мишками, а другой, но тоже хороший. Раньше он жил в этой квартире с некой любимой женщиной. Она была его неофициальной женой, к ней он ушел от официальной, из-за чего с ним разругался взрослый сын. Шишкин умер, сын тоже умер, дама сердца исчезла, а Антонина сняла пустующую Нехорошую квартиру у родственников художника, своих добрых друзей. Потом чудесным образом выяснилось, что высокая Марина Игоревна из «Бурато» – это и есть та самая таинственная возлюбленная художника Шишкина. Теперь Антонина с Мариной дружит, и оставшиеся родственники художника тоже. Нехорошая квартира отлично сводит людей.

— Масло-то найдем, – пообещала я без особой уверенности. – А что Марина Игоревна говорила про картину?

— Очередная тайна художника Шишкина, – ответила сестра. – Мы искали масло, а нашли его письмо к Марине Игоревне в ящике с плоскогубцами. Он пишет, что заканчивает ее портрет. Портрет-сюрприз. Здесь, в Нехорошей квартире. Смотри!

Антонина протянула мне конверт, я достала письмо и быстро нашла нужные строчки: «Портрет этот, чую, будет моей лучшей работой. Такого Шишкина еще не видел никто! Я оставлю его тебе, Мариночка, забери его, и когда я умру, радуйся». Ну, с логикой у художника было не очень, но информация о неизвестном полотне мастера интригует.

— Когда Марина Игоревна уезжала из Нехорошей квартиры, никакого портрета не было. Ну, она не находила. Но думает, что Шишкин мог его спрятать, – объяснила Антонина. – Он к концу жизни стал немножко параноик и болел сильно.

— Может, просто не дорисовал? – предположила я. – Или выбросил?

— Может. Но Марине Игоревне хочется верить, что картина существует. Знаешь же, как она любила своего Шишкина…

— От любви одни проблемы, – вздохнула я. – И волнения.

— Бор-ря волнуется р-раз! – заорал вдруг попугай Исаич мне в ухо.

Наверное, он все-таки сказал «море». Но Антонина посмотрела на меня в упор, допила кофе и вкрадчивым голосом произнесла:

— Так. А теперь о главном. Расскажи-ка мне про Сочи.

— Сочи? Сочи хороший, – начала я скучным голосом.

— Александр-р хор-роший! – возразил попугай.

— Кто такой Александр?!

— Это он себя имеет в виду, – отмахнулась Антонина.

— С каких это пор он Александр?

— С тех же, с которых Исаич! В честь Солженицына назван. А ты не увиливай.

— Ладно. Но Сочи правда хорош, особенно весной. Даже не скажешь, что курорт, особенно если на набережную не выходить.

— А с Борей что? – Антонина отлично делала вид, будто не теряет терпения, я оценила ее актерскую игру.

— А вот с Борей – обычный курортный роман, – сдалась я. – Увы. К настоящей жизни никакого отношения не имеющий.

Антонина сделала круглые глаза и застыла.

— Почему ты так говоришь? – произнесла она, наконец.