Онлайн книга «13 минут радости»
|
— А я ей – что не видел тебя два года. А она мне – ну и дурак… На слове «дурак» мы уже второй раз за сегодня хором рассмеялись. Я хлопнула Митю по красивой спине и предложила спуститься с моста: наверху становилось слишком ветрено и чересчур торжественно, а возродившаяся дерзость требовала другого антуража. Когда мы вошли в Александровский сад, Митя кивнул на кремлёвскую стену и напомнил: — А тут мы прогуливали экономику. — Да-да. Готовились к «коллёквиуму», как говорила Ванникова, по «Дон Кихоту». Храбрых и Удалых очень нравилась концепция мудрого безумия, и они норовили изобразить её в лицах и стать символами… — Нет, мы вдвоём прогуливали, – возразил Митя. – С тобой. Валялись там, на склоне под стеной. Зелёном. Говорили про Дэвида Боуи. И я боялся признаться… — В чём? – Моё сердце подпрыгнуло. — …В том, что был на его концерте в 96-м году. — Почему боялся? – Никогда ещё меня так не разочаровывал Дэвид Боуи. — Ты сама так мечтала… Думал, расстроишься. — Да я же тогда ещё не жила в Москве. — Ну да. И жаль, что не жила. А концерт был фантастический. Только в первых рядах сидели какие-то адские новые русские и ужасно себя вели. Были недовольны тем, что он поёт новые песни, громко требовали «чайна гёрл, ёпта». В общем, мне концерт понравился, а Дэвиду Боуи, наверно, нет… — Ясно. – Я и правда немного расстроилась. – Но знаешь… зря ты боялся признаться. Я посмотрела на Митю в упор. Он отвёл глаза, оглядел тот самый склон под кремлёвской стеной, который теперь уже не был зелёным – не поваляешься. Потянул меня к ближайшей скамейке, а когда я села, встал напротив, опустил голову. Помедлив, сказал: — Я приходил тогда в общежитие. — Когда тогда? — После «Оладийной». На следующий день. — Зачем? — Хотел поговорить. С тобой. — Но не поговорил. — Нет. — Почему? — Потому что дурак… Не знал, что сказать. Не знал, как сказать. Не знал, что скажешь ты, если вообще скажешь. – Он усмехнулся, провёл рукой по щеке, будто слезу смахнул. – Чувствовал себя виноватым. То есть не чувствовал правым… А он как раз чувствовал. Короче, не очень-то я, видимо, хорош в чувствованиях. И в выяснении отношений, тем более чужих. Ну и был сильно влюблён, тоже мозгов не добавляет. Сделал три круга вокруг общежития и ушёл домой. — Митя. — Что? Я взяла его за руки, заставила сесть рядом, уткнулась лицом ему в плечо: — Не сердись на меня. — Ладно. У него тихо, но внятно зазвонил телефон: запоминающийся рингтон «Нокии» – пиупиу-пиупиу-пиупиу-пиии. Я вздрогнула и отсела, будто нас застали за чем-то стыдным. — Да, Завадский. – Он вздохнул, поднялся и пошёл по аллее разговаривать: до следующей скамейки и обратно. Пока длилась беседа, я думала об одном коротком слове – «был». «Был сильно влюблён», – сказал Митя. От этого прошедшего времени становилось сразу и скучно, и грустно, и больно где-то под лопаткой, куда в школе делали прививку, и чёрно-бело. Солнце уже закончило рабочий день. На улице разом потемнело – по любимому выражению моего папы, «нахлобучило». Похоже, опять пойдёт дождь. А мы не пойдём под дождём к «Белорусской»… Митя вернулся, на ходу убирая телефон в рюкзак. Сказал бодро, с улыбкой: — Побежали? Пока не полило. Веселится, значит. «Был влюблён», а теперь нет. Какая отрада. — Куда побежали? |