Книга Рассвет русского царства. Книга 2, страница 111 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Ратибор плотно закрыл дверь, задвинул засов и повернулся ко мне. Вся его парадная важность слетела, а лицо стало усталым.

— Садись, — кивнул он на лавку. — Гонца я получил третьего дня от Шуйского.

— И что пишет Василий Фёдорович?

Ратибор налил себе вина и залпом выпил.

— Пишет, что ты теперь большая птица, дворянин Дмитрий Григорьевич Строганов. Вотчина, жалование, право голоса… — Он хмыкнул, глядя на меня поверх кубка. — Ловко. Очень ловко. Я знал, что ты парень не промах, но чтобы тааак…

На лице его была не зависть, а что-то другое… уважение, смешанное с настороженностью.

— Не я это придумал, — сказал я. — Государь так решил, и церковь подтвердила.

— Церковь… — Ратибор скривился. — Церковь подтвердит, что ты хоть потомок Александра Македонского, если ей выгодно будет… или страшно. Ты хоть понимаешь, во что влез?

— Понимаю, — твердо ответил я.

— Высоко взлетел, Дмитрий Григорьевич. Смотри, чтобы орлы не склевали. — Он сделал паузу. — В Москве немногим по нраву такое попрание традиций. Но пока Шуйский при силе, тебе мало что грозит. Но тут есть один весьма немаловажный момент.

— Я не должен забывать кому обязан своим взлётом, так? — уже понимая, куда ведет разговор, спросил я.

— Именно! — он ткнул в меня пальцем. — Пока полезен, ты Строганов. А оступишься, станешь не нужным Шуйскому или Ивану Васильевичу, вспомнят, что ты сын десятника Гришки, и сожрут вместе с грамотой твоей. Я уже говорил… не все рады, что безродный мальчишка, пусть и объявленный Строгановым, получил титул и землю! Бояре терпеть не могут выскочек. Церковь тоже не забудет, что из-за тебя, хоть и косвенно, архиепископа казнили. А Великий князь… — Ратибор помолчал. — Иван Васильевич щедр, но и жесток. Сегодня ты ему нужен, а завтра?

Он был прав. Тем не менее, я понимал, что весь этот разговор был построен для того, чтобы я помнил кому обязан.

— Что ты советуешь? — спросил я, решив отыгрывать предписанную роль.

Ратибор некоторое время смотрел на меня, словно оценивая.

— Делать своё дело, — сказал он. — Строй, лечи, обучай отроков, что велел тебе Великий князь, собирай дружину… НО! — повысил он голос. — В политику не лезь. Право голоса при обсуждении вопросов, касающихся медицины и обороны границ, это хорошо, но, прежде чем что-то предлагать, лучше посоветуйся со мной и Шуйским. И в вопросы обороны не лезь. Это тема воевод, а не дворянина, у которого и дружины своей нет. Но даже когда появится, если не хочешь сократить себе жизнь, не лезь туда и лучше помалкивай.

— Ясно, — сказал я. У меня были примерно такие же мысли. И высовываться я не собирался.

Тем временем Ратибор продолжал.

— Шуйский мне намекнул в письме, что ты там, в Москве, Морозовых под корень помог извести. Это правда?

Я усмехнулся и про себя подумал.

— «Да тебе там не только про это намекнули, а ЦУ на всю мою дальнейшую жизнь передали. Вот только вопрос, почему Шуйский сам не составил такой разговор? — я посмотрел на Ратибора. — А не приписываешь ли ты свои слова к словам Шуйского?» — промелькнула у меня мысль.

Я посмотрел на тёмную жидкость, что налил мне в кубок Ратибор, начал отвечать на вопрос касательно Морозовых.

— Я просто лечил. А кто кого извёл, это дело Великого князя.

— Умный ответ, — усмехнулся он, — но опасный. Морозовы были сильны, и у них остались друзья. Хотя… — задумался он. — Пока ты в Курмыше, никто к тебе не полезет. Приграничная крепость совсем не тянет не лакомый кусок, на который можно польститься.