Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 43 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мы же, мужчины, остались внизу. Андрей Фёдорович распорядился подать вина и легких закусок в малую трапезную. Собрались узким кругом: сам боярин, Ратибор Годинович, я и Глеб.

— Рассказывай, Дмитрий, — Ратибор отпил из кубка и посмотрел на меня. — Как там Курмыш? Небось, развалилось всё без твердой руки?

— Стоит Курмыш, Ратибор Годинович, — усмехнулся я, отламывая кусок хлеба. — И даже растет.

Они начали расспрашивать. Им было интересно всё: как я справляюсь с хозяйством, как ведут себя новые поселенцы, что слышно о татарах.

Я рассказывал без утайки. Поведал про наш дерзкий поход в Казанское ханство, про захваченную крепость мурзы Барая. Андрей Фёдорович слушал, одобрительно крякая, когда речь заходила о добыче и освобожденных пленниках.

— Лихо, — покачал он головой. — Рисковый ты парень, Строганов. Но победителей не судят. — после того как он сделал глоток из кружки, спросил. — А что ещё делаешь?

— А что конкретно тебя интересует, боярин? — прищурившись спросил я, поняв, что Ратибор как, наверное, и остальные Шуйские, не оставил меня без наблюдения. И следующие слова лишь подтвердили мои мысли.

— Строишь ты что-то на реке, так? — спросил Ратибор.

— Водяное колесо строим, — кивнув ответил я. — Огромное, верхнебойное. До зимы, даст Бог, запустим. Реку перегородили, плотину поставили.

Андрей Фёдорович понимающе кивнул.

— Мельница, дело доброе. Хлеб всему голова. С такой махиной ты всю округу мукой завалишь, купцы сами к тебе поедут.

— Да, — поддакнул Ратибор. — Зерно молоть, прибыль верная. Молодец, хозяйственный подход.

Я лишь кивнул, пряча улыбку в кубке.

— «Зерно, говорите? Ну-ну». — Откуда ж им было знать, что в моих планах не мука, а металл? Что это колесо будет крутить не жернова, а мощные мехи, нагнетая воздух в домну? Что я собираюсь плавить болотную руду и получать чугун в промышленных масштабах, а не молоть рожь? Пусть думают про мельницу. Меньше знают, крепче спят, а мне спокойнее работать без лишнего внимания Москвы к моим «стратегическим» разработкам.

Глеб сидел с нами, но словно отсутствовал. Он почти не притрагивался к еде, крутил в руках кубок, взгляд его был расфокусированным. В какой-то момент, когда Андрей Фёдорович увлекся рассказом о политических дрязгах с Новгородом, Глеб тихо встал.

— Прошу прощения, — пробормотал он. — Душно здесь. Пойду воздухом подышу.

Никто особо не обратил внимания на его уход. Мы просидели еще часа два. Усталость, которую я загнал внутрь, начала брать свое. Вино, тепло трапезной и монотонный разговор сделали свое дело, веки налились свинцом, в голове зашумело.

— Андрей Фёдорович, Ратибор Годинович, — я поднялся, чувствуя, как хрустнули суставы. — Не сочтите за неуважение, но я валюсь с ног. Мне бы прилечь хоть на час, перед тем как к Василию Фёдоровичу снова идти.

— Иди, иди, Дима! — замахал руками Андрей. — Ты и так сделал больше, чем мы все вместе взятые. Отдыхай.

Я поклонился и вышел из трапезной.

В коридорах терема было тихо. Я медленно поднимался по лестнице, держась за перила. Мой путь лежал в гостевое крыло, но, чтобы срезать, я свернул в боковой коридор второго этажа. Здесь располагались малые гостевые покои, которые обычно пустовали.

Тишина здесь была какой-то особенной…

Проходя мимо одной из дверей я заметил, что она слегка приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ладонь. Обычное дело — может, проветривали, может, слуги забыли закрыть. Я бы прошел мимо, не обратив внимания, если бы не тихий звук. Шорох платья и сдавленный шепот.