Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 88 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ага, — усмехнулся я. — Знаем, проходили. Поверь, все так говорят. Пей давай. Считай, что это приказ. Потом еще спасибо скажешь.

Я насильно усадил ее за стол и пододвинул стакан ближе. Нува, с видом мученицы, взяла кружку дрожащими руками, зажмурилась и сделала первый глоток. Потом второй… третий пошел уже легче.

Пока она приходила в себя, я занялся делом. Организм после пьянки требовал не только влаги, но и правильной еды. Чего-то жирного, горячего и наваристого.

Я налил воды в чугунок, поставил его в печь. Пока вода закипала, быстро почистил пару морковок, репу, нашел кусок копченого окорока. Нарезал всё кубиками, кинул в кипяток. Жирный навар поплыл по кухне, и я увидел, как ноздри Нувы дрогнули.

А минут через десять Нува окончательно ожила.

— Спасибо, господин, — пробормотала она.

И тут в дверь постучали.

На пороге стояли Григорий и дьяк Юрий Михайлович.

— Проходите, — махнул я рукой.

Они вошли, стряхивая снег. Григорий выглядел хмурым. Дьяк же казался слегка встревоженным.

Но оба замерли, увидев картину маслом: я стою у печи, помешивая варево, а моя чернокожая служанка сидит за столом и допивает пиво.

Григорий только бровь приподнял, а дьяк рот открыл, но оба промолчали.

— Садитесь, — сказал я, указывая на лавки. — Разговор есть. Но сперва давайте поедим.

Минут через десять я отложил ложку, вытер губы и посмотрел на своих гостей.

— Я так понимаю, вам всё рассказал Богдан? Я прав? — спросил я, глядя на отца.

Григорий кивнул, отодвигая миску.

— Да, — ответил он. — Ночью ещё. Когда мы этого… укладывали.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда у меня будет к тебе просьба, отец. — Я сделал паузу. — Достань нашего «дорогого гостя» из погреба. И пусть убирается из моих земель к чёртовой матери. Чтобы духу его здесь не было.

Григорий нахмурился, ожидая продолжения.

Я же повернулся к Юрию Михайловичу.

— А ты, Юрий Михайлович, взял с собой чернила и перо?

— Взял, Дмитрий Григорьевич, — дьяк похлопал себя по сумке, висевшей на поясе.

— Тогда пиши, — жестко сказал я.

Юрий Михайлович достал принадлежности, разложил на краю стола клочок плотной бумаги, макнул перо в чернильницу и приготовился.

— Пиши Василию Фёдоровичу, — начал я диктовать, чеканя каждое слово. — Что сын его, Алексей, пренебрёг законами гостеприимства. Что он, будучи в хмельном угаре, чуть было не снасильничал деву, подругу моей жены и мою подругу детства, на моей же земле, в моем доме.

Дьяк быстро скрипел пером, стараясь успевать за моей речью.

— Напиши, что видеть его больше в Курмыше я не желаю. И передай, что в этот раз я сдержался, памятуя о дружбе и уважении к отцу его. Но если подобное повторится, или если он вздумает мстить, или еще какую пакость учинить… — я наклонился вперед, глядя дьяку в глаза. — То так легко он не отделается. Я не посмотрю ни на род, ни на звание.

В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера.

— Сын, — перебил меня Григорий.

Я повернулся к нему.

— Дим, ты умнее меня… — начал он, подбирая слова. — В грамоте разумеешь, в делах таких… Но ты уверен, что стоит вот так, с плеча рубить? Ссориться с Василием Фёдоровичем из-за бабьей истории? Он ведь воевода… Может, помягче как-то?

Я ненадолго задумался. В словах отца была житейская мудрость, которая позволяла выживать простым людям при боярах веками.