Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 83 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Но вслух она ничего не сказала… ситуация была не та.

Я осторожно отстранил от себя Олену, передавая её в руки Нуве, после чего перевёл взгляд на жену.

— Уведите её в дом.

— Хорошо, — кивнула Алёна, беря Олену под локоть. — Идём, милая, идём…

Женщины, поддерживая всхлипывающую девушку, поспешили к выходу. Они ещё не успели выйти, когда я развернулся к валяющемуся на полу телу.

Сплюнув, я схватил Алексея Шуйского за шкирку, и поволок к выходу. Его голова глухо стукнула о косяк, но мне было плевать.

Вытащив его на воздух, я бросил тело у крыльца и поднял глаза на караульных, которые с расширенными от ужаса глазами наблюдали за этой сценой.

— Верёвку мне, живо! — рявкнул я.

Караульные замерли, переглядываясь. Они узнали княжича. Они понимали «кто» это валяется в снегу со спущенными штанами.

— ВЕРЁВКУ! — заорал я так, что они вздрогнули.

— Будет исполнено, господин! — один из воинов, опомнившись, метнулся в сторону конюшни.

Я же стоял над Шуйским, чувствуя, как в висках стучит адреналин. Ярость не утихала, и мне хотелось крови…

Пока бегали за верёвкой, женщины успели скрыться за дверью терема. И стоило двери захлопнуться, как Алексей зашевелился. Видимо, холодный снег начал приводить его в чувство.

Он с трудом перевернулся на спину, приподнялся на локтях, мотая головой и сплёвывая кровавую слюну. Потом его мутный взгляд сфокусировался на мне.

— Ммм… — ощупывая распухшую челюсть промычал он. — Ты что творишь… смерд!

Слово хлестнуло, как пощёчина. Пьяный, избитый и валяющийся в собственной крови, Шуйский всё ещё считал себя хозяином жизни, а меня — грязью под ногами.

— Смерд… — пытаясь встать повторил он. — Ну всё, пёс, теперь тебе не жить! Я тебя…

Я не дал ему договорить.

Сделав шаг вперёд, я с размаху ударил его ногой в грудь.

— Кха-а-а… — из него вылетел звук выбитого воздуха, и он снова повалился в снег.

В этот момент ко мне подбежал запыхавшийся дружинник с мотком пеньковой верёвки, которую я вырвал у него из рук.

В тот же момент возникла ещё одна фигура. Это был Богдан. Именно его десяток сегодня стоял в карауле у старой крепости, и воины под его началом стали свидетелями произошедшего.

Десятник окинул двор быстрым взглядом, заметил выбитую дверь бани, валяющегося княжича и верёвку в моих руках.

— Дмитрий, что произошло? — настороженно спросил он.

— Этот… — я кивнул на Шуйского, который снова пытался встать на четвереньки, — снасильничать хотел Олену, дочь кузнеца. Подкараулил, когда жена моя выйдет, оттолкнул её от двери и вломился в баню. Успел в последний момент.

Богдан помрачнел. Он-то как раз-таки понимал, чем пахнет дело.

Я посмотрел на ворота. И перекладина там была, что надо.

Не говоря ни слова, я направился к ней, на ходу формируя скользящую петлю.

— Ко мне его! — крикнул я воинам, указывая на Шуйского.

Дружинники замялись. Страх перед знатностью боролся в них со страхом перед моим гневом. Все знали, чей это сын. И все понимали, что поднять руку на Шуйского, это подписать смертный приговор не только себе, но и, возможно, всему Курмышу.

Но в тот момент мне было плевать. Мозг словно отключился.

Я был настолько зол, что был готов вершить правосудие здесь и сейчас.

— Господин… — Богдан шагнул ко мне, пытаясь перехватить мой взгляд. — Этого делать нельзя! Опомнись! Это же сын Василия Фёдоровича!