Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 51 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария Борисовна попыталась встать.

— Как такое могло произойти? — спросила она властным голосом.

— Не могу знать, Великая княгиня! — ответил рында, озираясь по сторонам. — Да и не время сейчас разбираться! Надо тебя вывести, а уже всё остальное потом.

Михаил и Анна подхватили сестру под руки.

— Идём, Маша, идем! — торопил Тверской. — Не хватало ещё сгореть тут заживо!

Они потащили её к выходу. Мария Борисовна не сопротивлялась, лишь бросила быстрый, затравленный взгляд на ту стену, за которой прятался я.

— Все на выход! — донеслась до меня команда рынды после чего дверь захлопнулась.

POV.

Глеб сидел на охапке гнилой соломы, привалившись спиной к мокрой стене.

Он тупо смотрел на грязную тряпку, обмотанную вокруг культи… туда, где не было левой кисти. Строганов, в шатре, прижёг рану, но теперь эта культя пульсировала тупой, ноющей болью, отдающей в самое плечо. Правая рука тоже была закована в железо, притягивающее его к стене.

Он прикрыл глаза, содрогаясь от того, что пережил за последние дни.

Первая ночь была адом.

Он помнил, как его притащили сюда. В носу до сих пор стоял запах палёного мяса… его мяса.

Помнил молчаливых палачей в кожаных фартуках. По началу они не задавали вопросов, а просто морально ломали его, причиняя физическую боль.

Раскалённый прут касался кожи, и Глеб орал так, что, казалось, лопнут связки. Потом его вздернули на дыбу. Суставы трещали, выворачиваясь из сумок, мышцы рвались, словно гнилые нитки. Он кричал, молил о пощаде, обещал сказать всё, что угодно. Но им было мало.

Самым страшным оказался не огонь и не дыба. Самым страшным был лысый мужичок с маленьким напильником в руках. Он деловито, словно плотник, обрабатывающий деревяшку, начал спиливать Глебу зубы. Медленно, оголяя нервы.

Глеб выл. Он пытался потерять сознание, уйти в спасительную тьму, но его обливали ледяной водой и продолжали.

— Говори, сука, — шептал лысый, не повышая голоса. — Кто надоумил? Кто приказал?

Глеб держался. Он пытался выгородить Марию. Он плёл какую-то чушь про деньги, про то, что его подкупили неизвестные люди. Он думал, что сможет обмануть их, спасти её честь. Ведь если вскроется правда про княгиню, её и ребёнка, что она носит под сердцем… ждёт страшное.

Но палачи оказались тёртыми калачами. Они словно чуяли ложь.

— Врёшь, боярич, — качал головой лысый. — Не за деньги ты пошёл на такое. Глаза у тебя бегают.

Когда с него стянули порты и поднесли к паху раскалённые клещи, пообещав превратить его в евнуха, Глеб сломался. Страх пересилил всё… и честь, и любовь, и остатки гордости.

Он закричал, захлёбываясь соплями и кровью.

— Не надо! Я всё скажу! — Из него полился поток фраз, которые палачи смогли соединить воедино намного позже. — Брошь! Изумрудная брошь! В ларце у неё!

Так он сдал её… Марию Борисовну… сдал их встречи, сдал всё, что было между ними.

В тот же час в темницу лично пришёл Иван Васильевич. Глеб помнил его глаза… белые от бешенства и презрения. Великий князь слушал, и каждое слово Глеба было как гвоздь в крышку гроба. Запомнив слова про брошь, Иван плюнул в сторону Глеба и ушёл, оставив его дожидаться казни.

С тех пор Глеб был один.

Его перевели в другую камеру, подальше от людских ушей. Стража здесь была особенная. Глухонемые, здоровенные детины, которые не реагировали ни на стоны, ни на просьбы о воде. Даже старик, приносивший раз в день миску с помоями и забиравший ведро с нечистотами, был нем как рыба. Иван Васильевич старательно прятал свой позор, обрывая все нити, по которым слухи могли выползти из подземелья.