Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 103 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Олена вдохнула и охнула на середине.

— Ещё раз. Не жалей себя, мне надо услышать.

Она вдохнула снова. Я приложил ухо к её боку. Воздух заходил до самого низа… без бульканья и без свиста.

Значит, так. Три ребра справа, скорее всего, надтреснуты. Не сломаны насквозь, а именно надтреснуты… скорее всего.

Вот тут придётся объясниться. В моём прежнем мире такие вещи не гадали. Человека клали под рентген аппарат. Пять минут, и ты знаешь всё.

Здесь нет такого аппарата, и не будет ещё лет четыреста. Здесь у меня руки и собственное ухо, и всё, что я могу, сложить симптомы и назвать вероятное. Ребро надтреснутое и ребро сломанное, со смещением, ведут себя по-разному. Но поручиться, что внутри всё именно так, как я себе представил, не мог. И честно себе в этом признавался.

Дальше живот. Мягкий, при надавливании боли нет, при резком отпускании тоже. Значит, ни печень, ни селезёнка не порваны, иначе к этому часу она уже белела бы, а пульс частил.

Таз, ноги, спина… тоже чисто.

— Ну что ж, — подытожил я. — Ключицы обе, рёбра три. Хочешь хорошую новость?

— Хочу.

— Ты будешь ходить. И руками будешь работать. Через полтора месяца, но будешь.

— А плохую?

— Полтора месяца, — сказал я. — Из них недели три ты меня будешь ненавидеть.

Олена слабо усмехнулась.

— Не буду.

— Будешь, — пообещал я и повернулся к двери. — Нува! Неси холст, тот, что в две ладони шириной. И два полотенца потолще, чистых. И конопляного взвара.

Поймал себя на мысли, что не вовремя отправил Федора с Инной и дочкой, обживать новый дом за городом. Сейчас бы их помощь здорово пригодилась. Благо, что инструменты и лекарства у меня были свои и хранились дома.

Пока Нува бегала, я объяснял Олене.

— Значит смотри. Вот эти обе кости, — показал я на ключицы, — ты сломала, и теперьф их половинки разъехались. Одна вверх, вторая вниз, потому что рука тянет вниз своим весом, а мышца от шеи тянет вверх. Если оставить как есть, они срастутся вкривь, и ты до старости будешь носить на плече горб. Или, того хуже, острый конец обломка со временем передавит то, что под ним лежит, и рука начнёт неметь.

— И что ты будешь делать? — со страхом спросила Олена.

— Разводить тебе плечи назад. Чем сильнее лопатки сведены, тем ровнее становятся ключицы. Их не надо вправлять, их надо просто заставить лежать по одной линии и не давать разъехаться, пока между обломками нарастает новая кость.

— Больно будет?

— Врать не буду, очень, — ответил я. — Так что настраивайся терпеть.

Нува принесла холст и полотенца, и я взялся за дело.

Два полотенца я скатал в плотные валики, длиной с предплечье каждый, и обшил их наскоро холстом, чтобы не разматывались. Валики пойдут в подмышки, иначе повязка перетрёт кожу и передавит то, что идёт к руке.

— Взвар выпей весь, — приставил я к губам кружку, и напоил её.

Она выпила, поморщившись. Конопляный взвар горчит и вяжет язык. И настоящей боли он не снимает, он её только притупляет. Можно было использовать пузырёк эфира, но ключицы не тот случай.

Мы подождали четверть часа.

— Нува. Сядешь ей за спину, будешь держать плечи и тянуть назад, когда скажу. Тяни аккуратно, без рывка, и не отпускай, пока не разрешу.

— Поняла, господин.

Мы посадили Олену. Она почти сразу побелела и вцепилась зубами в нижнюю губу, а я придерживал её за затылок, потому что от боли и от сотрясения человека ведёт.