Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 41 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Вот на этом месте у них заблестели глаза. Кроме страха я поселил в их сознании ещё одну вещь, и она надёжнее любого страха: вера в завтрашний день.

Тем не менее, я разделил работу. Попытался сделать нечто похожее на мануфактуру.

Один занимался только песком: мыл, сушил, просеивал. Второй только золой и щёлоком. Третий известью. Четвёртый топил печь и следил за жаром по цвету в глазке.

Печь начали ставить в середине зимы.

Место выбрали на отшибе, на пригорке за литейной, чтобы ветер сносил дым от жилья. Клали из того же огнеупорного кирпича, что шёл на домну, а его, хвала предусмотрительности, было запасено под завязку.

Сама печь вышла двухъярусная.

Внизу топка с двумя устьями, чтобы подбрасывать дрова с двух сторон и не сбивать жар. Над топкой свод с продухами. Сверху варочная камера, а в ней на кирпичных приступках стояли горшки.

Горшки эти, тигли по-нашему, лепили из огнеупорной глины с добавкой толчёного черепка, сушили в тёплом сарае и обжигали отдельно, потихоньку, чтобы не полопались.

В стенке варочной камеры прорезали окошки, «глазки», через которые мастер берёт массу на трубку. Каждое закрывалось глиняной заслонкой на железном крюке.

И была ещё третья часть, до которой здешние не додумались бы никогда.

Печь для отжига.

Штука в том, что стекло мало сварить. Его надо ещё правильно остудить. Поэтому рядом с варочной мы поставили длинную низкую печь, куда планировали складывать изделия для их последующего остывания.

Намучались с печами, наматерились… хотя этим делом занимался только я.

Но ошибок было много, а сколько ещё выльется, когда мы начнём варить стекло, только Бог мог знать. Ставили печи три недели, потом ещё две сушили.

Сушка вышла отдельной пыткой. Сырую кладку нельзя разогревать быстро, иначе её разорвёт паром изнутри. Сперва в топке жгли солому, потом лучину, потом тонкие дрова, потом обычные, тем самым постепенно поднимая жар.

Несмотря на строительство стекольной мастерской, другие мои начинания продолжали строиться. И я мотался по ним, как заводной.

Плотину на зиму закрыли, но ряжи набивали камнем и в мороз, чтобы к весне встать под воду готовыми. Дорогу от Александрийска до большака домостили ещё по осени, и по ней теперь возили лес. Стены литейной подняли под крышу и накрыли. Замочную мастерскую поставили и утеплили, и Доброслав переселил туда четверых курмышских, которые целыми днями пилили, гнули и калили пружины для кремнёвых замков.

Домов поставили ещё девять. Улицу мостили по мёрзлой земле, что было в корне неправильно, и я понимал, что весной придётся перекладывать, но людям надо было ходить не по колено в грязи.

Первую варку затеяли на исходе февраля.

Загрузили горшки, подняли жар, и я просидел у печи всю ночь, глядя в глазок через закопчённое слюдяное окошечко. Очень напомнило процесс, когда я получал свой первый чугун. И меня это завораживало.

Утром выяснилось, что два горшка из четырёх лопнули.

Масса вытекла на пол, спеклась там бесформенным комом, и… рабочие это вычищали следующие два дня. Причина была понятная: глину сушили меньше, чем надо, торопились. Я обругал себя последними словами, потому что торопил их я сам.

Из двух уцелевших горшков стекло вышло такое, что показывать людям было стыдно.

Мутное, с грязноватым серым отливом и белёсой рябью. В нём плавали песчинки, которые так и не разошлись, а под ними стояли мелкие частые пузыри. Как бы сказать, если сравнивать, — они чем-то были похожи на плохую закваску в квасе.