Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 48 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Это можно… лечить? — с неприкрытым страхом в голосе спросила она.

— Можно. Рубец на входе рассечь. Слипшиеся стенки разделить. Это делается изнутри, тонким инструментом, под сонным зельем, чтобы ты не чувствовала. Потом внутрь ставится… — я подумал, как объяснить, — распорка. Чтобы стенки не слиплись обратно, пока заживает. Через несколько недель её вынимают.

— И тогда?

— И тогда, может быть, ты сможешь носить. Я не Бог, Василиса Ивановна. Я видел, как такое делали, и знаю, как. Но каждая женщина исцеляется по-своему. Кому-то помогает. Кому-то нет.

— Сколько у меня времени?

Я подумал ещё раз, потому что от ответа зависело многое.

— Год, — сказал я. — Может, два. Без того, чего уже не поправить. Рубец растёт. Каждый месяц, когда кровь не находит выхода, он становится чуть больше, а вместилище чуть меньше. Через год я ещё смогу разделить стенки. Через два, наверное, тоже. Через пять там будет нечего разделять.

Она слушала, не перебивая.

— И ещё, — сказал я. — Если начнётся жар. Сильный, как весной, с болью внизу… не жди. Шли гонца в Александрийск в тот же день. Дай Бог я уже вернусь с победой домой.

— Хорошо.

Про себя я думал о другом, и это другое я ей не сказал.

Я думал, что если бы не Орда, если бы завтра я не выводил на лёд тридцать тысяч, я бы убедил Якова провести операцию на днях. Потому что время уходило. Потому что «год, может два» это моё предположение — всё равно что гадание на палацах. Потому что никто не может сказать, что будет завтра.

Но у меня не было этого времени, даже день мог обернуться провалом всей компании.

Я сказал только.

— Возвращайся к себе. Яков скоро вернётся, и лучше, чтобы ты была в постели, а не здесь.

Она встала и у двери обернулась.

— Спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич.

— Пожалуйста.

Она кивнула и вышла.

Инна собирала саквояж и перед выходом посмотрела на меня.

— Ты ему скажешь?

— Нет, — ответил я. — Но княжна сама ему скажет. Думаю, когда мы уйдём к Сараю, она поговорит с ним.

Инна кивнула. Взяла сумку и пошла к двери. А всего через полчаса я услышал цокот копыт, и по голосам понял, что Ярослав и Яков вернулись домой.

Утром мы прощались во дворе.

Яков вышел к нам в шубе, накинутой на плечи. Лицо у него было не выспавшееся, и я не знал, говорила ли с ним Василиса или он просто просидел ночь без сна, думая над моими вчерашними словами. Он подошёл ко мне, и мы обнялись, как обнимаются родичи, потому что через Алёну мы ими и были.

— Дмитрий, — сказал он мне шёпотом. — Ты меня вчера… прости. Наговорил я.

— Я всё понимаю, — ответил я.

— Я… в общем, подумаю. — Он отстранился и посмотрел мне в лицо. — Я не сказал «нет». Я сказал, что подумаю. Ты понял?

— Понял, — кивнув, ответил я.

— Возвращайся живым. Тогда и поговорим.

Больше он ничего не сказал. И я тоже.

Василиса стояла на крыльце, там же, где стояла, когда я валял Иву в снегу. Она поклонилась мне, я поклонился ей, и ни один из нас не подал виду, что между нами появилась тайна. Ярослав обнял её, и она повисла у него на шее, на этот раз без визга. Прощание чаще выходит грустным, в отличие от встречи.

Зухра с Марьям вышли проводить Иву. Зухра сунула ей что-то в руки, свёрток в платке, и Ива приняла, не споря. Марьям бросила на меня короткий взгляд, и я поклонился и ей, после чего она опустила глаза.