Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 43 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я замолчал, чтобы дать время. Василиса не отвела глаз. Щёки у неё пошли пятнами, но она не опустила голову, и я понял, что она додумала за меня всё, чего я не сказал вслух.

Яков молчал долго. Потом спросил, не глядя на меня.

— У нас могут быть дети?

Я покачал головой.

— Нет.

Он тяжело вздохнул, а Василиса замерла, услышав то, чего боялась.

— Более того, — сказал я. — То, что с ней сейчас, ей вредит. Не только по детям. Боль будет расти. Кровь, которой некуда выходить, будет копиться, и от этого будет жар, и жар этот однажды может её убить. — Я сделал паузу. — Если не оказать помощи.

— Как? — переспросил Яков.

— Хирургическим воздействием. Так это называется у меня.

Про себя я думал о другом.

Инна назвала признаки, и у меня было предположение, чем больна Василиса. Но сам я её не смотрел. Я сидел перед двумя людьми и говорил им, что у них не будет детей, по чужому пересказу, не приложив к женщине ни пальца. В той жизни за такое лишили бы диплома. И правильно бы сделали.

— Как это будет выглядеть? — прервал мои размышления Яков. Он показал подбородком на Инну. — Она будет резать мою жену?

— Нет, — сразу сказал я. — Это буду делать я, и не сейчас. Когда вернусь в Москву. У меня там инструмент и лекарская изба, а здесь у меня нет ни того, ни другого.

— ЧТО?

Он встал. Лавка скрипнула, и Василиса осталась сидеть одна.

— Ты? — Яков смотрел на меня сверху. — Ты будешь… мою жену… — он не находил слов и оттого злился ещё больше. — Ты понимаешь, что говоришь, воевода? Ты мужчина. Ты чужой мужчина в моём доме. Ты хочешь раздеть Ярославскую княжну и лезть в неё ножом? Да меня после этого в Ярославле на порог не пустят. Да это же срам! Стыд и срам! О таком и говорить нельзя, не то что делать!

Я промолчал.

— У неё есть повитуха. У неё есть эта… — он ткнул рукой в Инну. — Раз ты ей доверяешь, пусть она. Пусть кто угодно из баб. Но чтобы муж… Ты бы своей жене такое позволил? Позволил бы?

Я подумал об Алёне. И о том, что я делал своими руками, когда рождалась Аня, и что делал в Кремле, когда рождался Тимофей. Но говорить этого Якову не стал. Он был не в том состоянии, чтобы слышать.

Он говорил ещё. Про честь дома. Про то, что скажут мурзы, если узнают, а они узнают, потому что в Казани стены имеют уши. Про то, что он наместник и не может позволить, чтобы о его жене шептались на торгу.

Тем временем Инна у печи стояла не шевелясь. Василиса сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в пол.

Когда он замолчал, я не спешил нарушать тишину.

— Каждый живёт своим умом, — сказал я. — Это твой дом и твоя жена. Я не буду тебя уговаривать. Скажу только одно, и на этом закончим разговор. Будет ли жить Василиса, я не знаю. Может, проживёт до старости, а может, через два года сгорит от жара, как чуть не сгорела прошлой весной. В этом я сомневаюсь. А вот в том, что без помощи у вас не будет детей, я не сомневаюсь. И чем дольше откладывать, тем меньше вероятности, что они появятся вообще.

Яков смотрел на меня и дышал ртом.

Я же встал, кивнул Инне, и мы вышли.

На дворе уже темнело.

Зимний день в Казани короткий, а мы просидели в горнице дольше, чем я думал.

— Ну что, — сказала Инна рядом. — Скандал?

— Пока нет.

— Будет, — усмехнулась Инна.

— Хотел бы я чтобы ты ошибалась. — И, немного подумав, сказал. — Останешься здесь. Мало ли, княжна поговорить решит. А завтра с утра вернёмся в лагерь вместе.