Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 66 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Шиловский отвёл глаза первым. Он уставился на свечу и разглядывал её, словно она ему что-то задолжала. Фёдор Юрьевич покачал головой, потянулся к кувшину, налил мимо кружки и даже не заметил. Князь перекрестился, двумя пальцами, и опустил руку на колено.

— Это они тебя на дыбе? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Дыба была, — ответил я. — И палки по пяткам. Камчой с солью тоже угостили, а ожоги это уже так, от скуки, — добавил с усмешкой я.

— Господи, помилуй, — пробормотал Шиловский.

— Помиловал, — ответил я и взял кружку. — Иначе я бы тут не стоял.

Выпили. Мёд был лёгкий, вишнёвый. Закусили огурцами и рыбой. Я понял, что пить натощак мне сейчас вредно, и съел два куска рыбы и яблоко.

Потом князь встал и открыл дверь в парную.

Пар дохнул на нас сухим жаром, без копоти. Я прошёл вслед за князем, сел на нижний полок и первым делом посмотрел на печь. Печь была каменная, с чугунной дверцей и с трубой, уходящей в потолок, а на стенах ни одного чёрного потёка.

— Княже, кто тебе печь клал?

Василий Иванович усмехнулся.

— Мастеров у Шуйского просил. Два года назад. Алексей Васильевич прислал двоих, они сложили и уехали.

— «А Шуйский у кого научился», — подумал я и промолчал.

Шуйский-старший перенял печь у меня, ещё в Курмыше, и теперь она добралась до Рязани. Дышать дымом сегодня не придётся, и это меня радовало. Баня по-чёрному хороша только в песнях. На деле там копоть на полках, слёзы из глаз, кашель до утра и чёрные пятна на рубахе. Я такой бани нахлебался в первые годы, когда ещё был мальчишкой в Курмыше.

— Ты, боярин, сиди и грейся, — сказал Фёдор Юрьевич, усаживаясь. — Разговоры пар съедают.

— Это ты себе говоришь, Фёдор Юрьевич? — заметил князь.

— Себе, княже. Кому же ещё.

Фёдор Юрьевич плеснул на камни из ковша. Камни зашипели, пар пошёл волной и ударил в спину.

В Сарае у Ярослава я сидел внизу и смотрел, как парятся другие. Сегодня я просидел дольше и на втором полке. Князь с боярами хлестались вениками, Ратмир стоял у двери и следил за мной, и я кивнул ему, что всё в порядке.

— «Сегодня сам Бог велел», — решил я и попросил веник.

Хлестать себя по спине я не мог, руки так высоко ещё не ходили. Ратмир взял веник у Шиловского, велел мне лечь и прошёлся от шеи до пяток, легко, одной листвой. По рубцам он прошёл отдельно, ещё легче. Потом приложил горячий веник к пояснице и подержал.

Хорошо было. Честно, я уже забыл, как это бывает хорошо.

— Ты, боярин, полегче, — негромко сказал Ратмир. — С отвычки.

— Ещё немного.

— Ещё немного, и я тебя отсюда на руках вынесу.

В предбаннике Фёдор Юрьевич взял жбан с пивом и разлил по пяти кружкам, Ратмиру тоже. Хотя я заметил, как боярин сомнением посмотрел на него… словно обдумывал: «А не до хрена ли чести?»

Но он сделал правильный выбор.

— Рассказывай, боярин, — тем временем обратился он ко мне. — Мы тут слухами живём. Одни говорят тебя в Хаджи-Тархане на кол посадили, другие, что в Крым продали. А ты сидишь перед нами, и нас распирает любопытство, как было на самом деле.

Я рассказал коротко, в десяток фраз. Мол, из Казани пришло письмо с краденой печатью, и я на него клюнул. Что нас ниже Казани ждали две сотни, был короткий бой, и как очнулся уже пленником. В Хаджи-Тархане я побывал у двух ханов по очереди, и второй оказался хуже первого. Бежал… а в степи меня подобрало войско Хасана и Ярослава. Про Мансур-бека и его посольство я тоже рассказал.