Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 113 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Жив. Сам людей из воды вытаскивал, пока самого не унесло, его за ворот поймали. Жена его Авдотья с детьми живы, они на горке стояли. Вести пришли санным путём, в январе. Ты был в походе, в степи. Медведев (Лёва) писал коротко, три листа, и больше про тех, кого вытащить не успели.

— Венеция пришлёт других мастеров?

— Дож пишет, что мастеров он посылал учить и уговор свой выполнил. А то, что они утонули, наша вина. В общем, он требует виру за двоих погибших.

Больше про Ивангород она ничего не сказала, и я не спросил. Я заметил, что сижу, сжав кулаки на коленях, и разжал их. Лёве я решил написать сегодня же, с первым гонцом на север, восемь месяцев без вестей и так вышли слишком долгими. Корабль, галера, склады, сорок четыре человека. Я считал это про себя в рублях… корабль был тысячи на полторы, починка галеры сотни на четыре, утонувшие доски с пенькой ещё на тысячу, посад отстроить и кормить людей всю зиму ещё на столько же. Тысячи четыре серебра ушли в воду, а ещё погибшие люди…

— Почему ты мне об этом не сказала, когда встретила меня и мы ехали в Москву вместе?

— Ты себя видел? Я за тебя переживала!

— Маша, если ты намекаешь, что я был нездоров, то почему потащила меня в постель? Или одно другому не мешает?

Она покраснела, и мне это понравилось больше, чем всё остальное утро.

— Как же с тобой сложно, Строганов, — проворчала она.

— С тобой не легче. — Я помолчал. — Объяснишь, почему меня снимают с главы Боярской думы?

— А что тут непонятного? — она усмехнулась. — Иван сердится на тебя. Когда ты вышел из Кремля, ему кто-то шепнул, что у тебя родилась дочь от полюбовницы.

— Кто шепнул?

— А я, думаешь, знаю? Иван мне не докладывает.

Я посмотрел на неё.

— Почему у меня такое чувство, что ты мне не обо всём рассказываешь?

Мария поднялась из-за стола, подошла и села ко мне на колени. Весу в ней было немного, и сидела она прямо, как в кресле.

— Просто я поняла, что Иван стал взрослым, и пришло время отойти в сторону.

Я кивнул, и тут до меня дошло.

— Постой… это ты подвела Ивана к мысли, чтобы меня снять с главы Боярской думы.

Она наклонила голову.

— И зачем мне это?

— Чтобы я меньше появлялся тут и, когда настанет время, ты по-тихому покинула Кремль.

Она усмехнулась.

— Всё-таки ты очень умный, Дмитрий.

Говорила она долго, и я почти не перебивал.

— Ивану венчаться на престол. До венчания он должен показать Думе, что хозяин здесь он. Первое его решение, которое он примет сам, должно быть громким и при этом никого не обидеть. Снять с головы Думы самого сильного боярина, с честью, с благодарностью… это и есть громко. Ты сам говорил, что Ивану надо дать дорогу.

— Говорил.

— Пока ты глава Думы, вся злоба бояр копится на тебе. Выскочка из курмышских сотников сидит выше них, и каждый из них это помнит, когда садится на лавку. Уберём тебя из головы Думы, и злоба остынет. Они почувствуют себя победителями. А победитель сговорчив, Дим. Перед венчанием, рязанской грамотой, присягой Петра и тем днём, когда я отойду в сторону, мне нужны сговорчивые бояре.

Я молчал. Рязанскую грамоту о присоединении я привёз ей сам. Пётр, бывший Хасан, сидел в Сарае крещёным князем и должен был целовать крест Ивану. Про курмышских сотников она повторила слова Мамона, я это узнал. Выходит, Мамон говорил это при ней, и она запомнила.