Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 109 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Стройка шла на северной стороне города, за казармой. Там ставили дома для моих людей. Ветераны без родни и мужики с бабами, которых я освободил из плена. Каюсь, брал не всех, а только мастеров и ремесленников.

Двенадцать срубов стояли на кирпичных подклетах уже под крышами, и ещё четыре рубили рядом, пока до окон. Там же рубили новые подворья для Ратмира, Воислава и Богдана. А старые их дома они передадут своим детям.

Канализацию тянули туда же, к новым домам. Канаву копали два десятка мужиков, и на дне уже лежали гончарные трубы, обожжённые, с раструбами, одна в другую. Через каждые тридцать саженей стоял смотровой колодец из кирпича, с крышкой. Я спустился в один и посмотрел на стык. Стык был промазан глиной с известью и держал. Вылез я грязный по колено, но довольный.

По дороге домой я заехал на стекловарню. Никита (сын Доброслава) выкатил мне на показ посуду, кувшины и чарки, зелёные и прозрачные, оконницы в свинце. Стекло в Москве брали нарасхват, и продавалось оно быстрее всего.

Итог я свёл в голове, пока ехал к дому. Полотно, чугун, стекло, свечи, доски. Если везти всё разом и продавать со своего подворья, минуя купцов, то за неделю можно взять тысячи две. Против тридцати двух тысяч это капля, но мастерам заплатить хватит.

Григорий ждал меня на крыльце.

В руке он держал свёрнутый пергамент с печатью на шнуре, и держал его так, будто тот был горячим.

— Что это? — спросил я.

— Приказ Великого князя прибыть в Москву.

— Ясно, — сказал я и взял пергамент.

Печать была великокняжеская, всадник с копьём. Я сломал её, развернул и прочёл. Десять строк, писал дьяк Ощера, а подпись Ивана стояла внизу отдельно.

— Ты не боишься? — спросил Григорий.

— Чего? Что Иван решит от меня избавиться?

Честно, сказал и сам испугался своих слов.

— «Ну нет… он ещё мальчишка!» — подумал я.

Тем временем Григорий кивнул.

— Нет, он не такой глупый. Скорее всего он будет договариваться со мной. Тем более он не пойдёт против Марии.

Григорий потёр шрам на щеке.

— Когда едешь?

— Завтра, наверное. Как раз обоз подготовлю.

— Какой ещё обоз?

— С товаром, отец. Раз зовут в Москву, поеду торговать.

— А князь?

— Андрей Фёдорович пусть остаётся. На внучку насмотрится, и Аня от него не отходит. — Я помолчал. — И на Юру пусть посмотрит. Ему это полезно.

Григорий хмыкнул и больше ничего не спросил.

Олена ждала за столом. Про приказ она знала, гонец отдал пергамент ей, и пока я ел, она смотрела на меня через стол и ни о чём не спрашивала.

— В Москву, — сказала она, когда я отложил ложку.

— На неделю. Дума, торг и назад.

Собирались с рассвета.

Богдан поднял полусотню ещё затемно, и возы подавали к складам по очереди. Стекло укладывали в солому, по кувшину в руку, и Никита бегал вдоль воза и кричал на грузчиков. Чугун грузили дольше всего: котлы ставили один в другой, плиты плашмя на дно, а буржуйки с трубами заняли отдельный воз. Доски шли на длинных телегах, полотно скатанным в штуки, свечи в коробах с сеном, чтобы не поломались.

Всего вышло сорок восемь возов, Богдан пересчитал их дважды, загибая оставшиеся пальцы.

Тронулись после утренней трапезы. Олена вышла на крыльцо с Ариной, девочки повисли на мне с двух сторон.

С обозом полдня скачки превратились в день. Дорога была сухая, возы шли ровно, и только на спуске к речке у одной телеги с досками лопнула ось. Богдан переложил доски на другие возы, а телегу оставили у дороги с одним возчиком. Богдан ехал рядом со мной и всю дорогу внимательным взором коршуна провожал встречных.