Книга Восьмое министерство, страница 2 – Константин Набутовский

От маминых мечтаний об актёре во мне осталась только привычка не выходить из роли, даже если роль — идиот с микрофоном.

Сначала писал про рыбалку и самогонные аппараты, потом — про взрывы, выборы и прочие природные катаклизмы. К тридцати понял: новости — это просто способ показать чужие глупости в красивом оформлении.

Редакция у нас называлась громко — «Национальный репортёр», но внутри всё напоминало старую коммуналку, где в каждой комнате своя религия. Отдел политики молился на инсайды, отдел культуры — на сплетни, отдел науки — на гранты, а отдел лайфстайла — на котиков и гороскопы. Самое шумное царство занимала рубрика «Происшествия»: там даже кофе варился со звуком сирены. Рядом сидели «экологи» — тихие фанатики, которые могли три дня спорить, из какого материала нужно делать многоразовый стакан для одноразового кофе. В углу, под плакатом «Пиши сердцем, проверяй мозгом», спал корреспондент по сельскому хозяйству — уже четвёртый год.

Мы вечно шумели, ругались, спорили, но именно это и было жизнью. Правда, внутри всегда оставалось ощущение, что я стою чуть в стороне — как будто между мной и остальными тонкое стекло. Я слышу их, вижу их, но не всегда с ними.

Наш главный редактор, Виктор Михайлович Рудаков, был человеком эпохи, когда газеты ещё пахли типографской краской, а не озоном ксероксов и лазерных принтеров. Он ходил в свитере с протёртой дыркой на локте и верил, что журналистика — это война, где все уже сдались.

Говорил коротко, как в телеграммах:

— Заголовок есть? Нет? Тогда нет и новости.

Но сколько бы я ни подкалывал его про себя, я уважал его до дрожи. Он был тем редким человеком, который ничего не требовал, но к которому хотелось хотя бы немного приблизиться. Может, поэтому я и рвался в командировки — подсознательно пытаясь заслужить от него то самое «молодец», которое он почти никогда не произносил.

Виктор Михайлович мог часами смотреть на стену, где висела карта России, истыканная булавками с цветными шариками. Каждая булавка — тема. Каждый цвет — классифицированная головная боль. А на карте, казалось, всё меньше оставалось мест, куда ещё не ездил его любимчик Серов.

То есть я.

Что я собой представляю? Да ничего особенного. Выше среднего роста, русые волосы и карие глаза. Красавцем уж точно меня не назовёшь. Внешность — самая обычная, из тех, кто легко растворяется в толпе. Разве что взгляд иногда выдаёт — слишком уж внимательно смотрю на людей, будто пытаюсь услышать не слова, а то, что между ними.

В общем, обычный парень с блокнотом и привычкой копаться там, где не просят.

В тот день я сидел в редакции, пил четвёртый кофе и ждал, пока интернет рухнет окончательно.

Рудаков выглянул из кабинета:

— Серов! Поехали в Сибирь.

— А конкретно куда?

— Туда, где никого нет. Сделаем цикл про мёртвые зоны, забытые города, советские Атлантиды…

— Атлантиды — это где тепло.

— А у тебя будет мороз, комары, уссурийские тигры и белые медведи.

Он бросил на стол папку: «Проект ЭХО. Архив. 1983–1991». На обложке — печать «рассекречено».

— Там, говорят, был секретный полигон. После развала Союза — пропал. Ни на картах, ни в архивах. Ходят слухи, что там до сих пор живут люди. Проверь.

— И если живут?

— Возьми интервью. Если не живут — снимешь пейзажи и привезёшь мне ежевики. Но ежевика — при любом раскладе.