Книга Восьмое министерство, страница 110 – Константин Набутовский

— Да, Иннокентий, я готов всё рассказать. Ни Громов, ни Архипов не знают и доли процента того, что на самом деле случилось. И, знаешь… я ведь не скрывал ничего по своей воле. Просто потому, что тогда дал Алексею слово — сделать всё именно так, как он просил.

И он рассказал. Всё, что знал — и про болезнь деда, и про попытки вылечиться, и про биокапсулы. Про всё.

Он говорил долго. Я слушал, стараясь не перебивать, только изредка что-то уточняя. Волгин рассказал, что дед понял о своей болезни задолго до того, как о ней узнали остальные. Болезнь была редкая, я и сейчас не помню её название, да это и не важно. Важно то, что она разрушала тело медленно, но неотвратимо. Дед знал, что конца не избежать, и сказал тогда Волгину: «Я не хочу умирать в муках. Но я не хочу и быть памятником. Лучше уйти тихо, чем гнить на пьедестале».

Он начал работать над биокапсулами ещё до того, как болезнь стала прогрессировать. Сам придумал конструкцию, схему, сам собрал прототип — там, внизу, на минус третьем этаже, в своей любимой лаборатории под городом.

Помогал ему только Волгин. Никто больше. Ни Громов, ни Архипов даже не подозревали, чем он там занимается.

К тому моменту, когда стало ясно, что болезнь необратима, обе капсулы уже стояли готовыми. Он выбрал одну — ту, что позже нашли мы. Вторую оставил в резерве.

Рядом — три робота серии «Альфа», ещё из первых моделей. Дед и их также разработал самостоятельно. Один экземпляр — самый первый, базовый — передал наверх, в министерство Труда и Смысла, чтобы там его довели до варианта «робот-помощник». А три следующие доводил сам — и сам же перепрограммировал, чтобы они следили за системой жизнеобеспечения, проверяли параметры, питание и всё остальное. Своего рода роботы-медсёстры. Именно их мы и увидели тогда, как движущиеся оранжевые пятна на тепловизоре.

Также он передал наверх и прототип биокамеры, которую уже потом довели до рабочего состояния, произвели несколько десятков и теперь применяют в особо критических случаях.

Он всё продумал заранее. Даже собственную смерть. Фальшивую, но сделанную по всем правилам — с документами, протоколами, медицинским заключением, актом кремации. Всё выглядело безупречно. Он сам настоял: «Не хочу быть как Ленин, лежащий в Мавзолее. Пусть думают, что умер и похоронен, как все. Так проект пойдёт дальше — без фанатизма, без преклонений, без культа».

Волгин сделал всё точно по его воле. Прах — символический, из образцов биоматериала, которые дед оставил в лаборатории. Урна, траурная церемония, прощальные речи — всё было как положено. В официальных хрониках появилась запись: «Алексей Сергеевич Серов. Умер от инсульта после тяжёлой болезни. Кремация согласно завещания произведена по городскому регламенту. Прах помещён в Поле Тишины».

А ночью, когда город уснул, Волгин спустился на минус третий этаж. Проверил вместе с дедом все параметры и периферию биокамеры ещё раз, обнял его — будто прощался навсегда — и запустил систему.

Капсула ожила ровным внутренним светом, а Волгин стоял рядом, пока датчики не начали показывать стабильный ритм: дыхание, пульс, температура, мозговая активность.

Лёжа в камере, мой дед дышал уже другим воздухом — воздухом надежды. Он лежал и ждал, когда создадут лекарство против болезни и он снова сможет быть самим собой.