Книга Зимние Боги и Змеи, страница 277 – Венди Хейсс

Я легла рядом и рассмеялась до слёз. Горьких слёз.

— Расскажи ещё.

И он рассказывал долгие часы. Элиас помнил о Торе больше, чем я. Как могла её забыть?

За большими арочными окнами сгущались сумерки. Внутри росла тоска по одному человеку. Я поднялась, чтобы насытиться прежде, чем желание превратится в голод. Однажды узнанный голод становится зверем, которого приходится кормить.

— Прощай, Элиас, — прошептала я спящему рядом мужчине, измученному тем, что я выжала из него все воспоминания.

— Прощай, Сноулин, — ответил он, когда я дошла до двери.

Килиан

Я уже час мерил комнату шагами. Картина, увиденная мной, снова и снова прокручивалась в голове, будто нарочно пыталась вывести из равновесия. И у неё получалось. Сноу имела полное право делать всё, что пожелает. Могла играть с ним или даже испытывать к нему нечто настоящее, выходившее за рамки её планов. Это было её право. Несколько часов я пытался вбить себе это в голову, убедить себя, что моя реакция неправильна, что у меня нет причин чувствовать эту разъедающую боль внутри, что она не моя.

— Ещё немного, и ты сотрёшь и подошвы, и мозги, Килиан, — заметила Ния, возвращая меня к реальности. Она всегда оставалась такой спокойной, что это начинало раздражать. Разве её не беспокоило, что мы оставили Сноу наедине с тем Исийордским болваном? Или всё было наоборот?

— Она не имела права так нас отослать, какими бы ни были её намерения и увлечение им. Он солдат её отца и похотливый идиот, — наконец выпалил я, и Ния расхохоталась.

— Так чего именно ты боишься? Что он её убьёт или уложит в постель? — её тени затанцевали от веселья. Я и сам не знал, чего опасаюсь. Ния и без того вытянула из меня достаточно. Когда я промолчал, её улыбка стала шире, и она обвела пальцем клубящиеся вокруг меня тени. — Вместо того чтобы бесконечно дразнить друг друга, заигрывать, а потом снова бросаться в бой из-за накопившегося раздражения, положи этому конец и скажи ей… правду.

Я опустил голову, вспомнив обещание, которое дал самому себе. Никогда ей не говорить.

— Ния, я… не могу.

Не мог сказать ей, что она сводит меня с ума, когда ест быстрее ветра, и заставляет волноваться, когда ходит босиком. Что я смеюсь, когда она переворачивает библиотеку вверх дном в поисках любовного романа, а потом часами жалуется Пен на нелепые клише. Что её тихое мурлыканье одной и той же народной песни каждую ночь успокаивает меня перед сном. Что меня бросает в жар, когда по утрам она кружится передо мной, демонстрируя очередное платье. Что она раздражает меня, когда настаивает на своей правоте во время шахматной партии с Малом и Кеном, хотя её ходы не имеют никакого смысла. Что никак не могу понять, как она способна чесаться, ёрзать и проклинать платья, но всё равно носить их так, будто родилась в них. Что меня восхищает, как один вид трески приводит её в ужас, тогда как куда более страшные чудовища становятся её игрушками. Что меня удивляет, как она украдкой проверяет, всё ли в порядке с друзьями, даже когда сама едва держится. Что её улыбка заставляет улыбаться и меня, а её боль причиняет боль и мне. Что при каждой встрече я невольно подстраиваю своё дыхание под её, а вина разрывает дыру в груди всякий раз, когда мне удаётся заглянуть за её поступки. Как сказать, что каждый миг дня мне приходится буквально врастать ногами в землю, чтобы не броситься к ней и не заключить в объятия? Как признаться, что до ужаса боюсь потерять её, хотя она никогда мне не принадлежала? Как сказать: прости, ведь я тот, кого ты ненавидишь сильнее всех, но никто прежде не заставлял меня чувствовать подобное. Прости, что оказался настолько эгоистичен, что на мгновение забыл, кто я. Как признаться, что я её не заслуживаю, но всё равно хочу?