Книга Право сильного, страница 140 – Юлия Арниева

— Катрин, дитя мое! — Она крепко меня обняла. — Ни строчки с самой Пасхи. Я ведь не прошу многого, ты знаешь. Четыре строки. Жива ли, здорова ли. Неужели графиня не найдет четырех строк для родной матери?

— Я писала вам в апреле, матушка.

— Одно письмо! И то про какие-то каналы. — Она отстранилась и оглядела меня с головы до ног. — Господи, да ты еще больше похудела. И бледная. А что это у тебя на юбке? Сажа?

— Дорожная пыль.

Мы прошли в гостиную. На столике стояли две пустые чашки и тарелка, на которой от бисквитов осталась одна сахарная пыль. Лидия опустилась на диван, расправила юбки и тотчас обвела комнату знакомым с детства взглядом: рама над камином, бронзовые часы, новые шторы, ковер. Костяшки ее внутренних счетов щелкали так громко, что их, казалось, можно было услышать.

— Вы проездом? — спросила я, оставшись стоять.

— Почти, — ответила Лидия. — То есть Томас здесь по делам, а я упросила его взять меня с собой. Ты не представляешь, Кэти, что такое Нортумберленд. Ветер, овцы, дожди и пасторская жена, которая третий год вышивает одну и ту же подушку. Я сказала Томасу, что если не увижу Лондона хотя бы раз, то умру, и он поверил.

— А вы, матушка?

— А я приехала из Кента повидать внука, — с достоинством ответила матушка. — Мать имеет на это право, полагаю. Мальчика мы оставили в гостинице с кормилицей. У тебя, Катрин, наверняка сквозняки, в больших домах всегда сквозняки.

Я пропустила сквозняки.

— Какие дела у мистера Грантэма в Лондоне?

— Уголь, — произнесла матушка так, словно это было неприличное слово. — У мистера Грантэма, дитя мое, под землей уголь. Целые залежи. Человек он положительный, но, между нами, совершенно непрактичный. Продать свой уголь он не может, потому что в Ньюкасле, вообрази, все угольщики сговорились между собой и чужого к своим кораблям не подпускают. А здесь, в Лондоне, на этой их бирже, ему сказали, что без рекомендаций с ним и разговаривать не о чем.

— Он третий день ходит по конторам, — подхватила Лидия, — а вечером возвращается злой и молчит. Ты знаешь, Кэти, как невыносимо, когда муж молчит?

— Мы написали Эдварду, — продолжала матушка. — И Эдвард отказал. В четырех строках, Катрин, как чужим. Он совершенно переменился с тех пор, как получил флотский подряд. Зазнался, считает каждый фунт и говорит, что у него довольно своих забот. Это родной матери!

Эдвард писал мне в апреле. За зиму он заплатил матушкины долги модистке в Мейдстоне, счет доктора, жалованье второй горничной и новый кабриолет, без которого, по словам матушки, в Кенте стало неприлично показываться у церкви. О Грантэме в том письме не было ни слова, зато одна фраза была подчеркнута дважды: «Я больше не могу».

— А ты, Кэти… — Лидия чуть подалась вперед, и нижняя губа у нее дрогнула, как дрожала в детской, когда нужно было выпросить чужую куклу. — Ты ведь устроила Эдварду флот. Одно твое слово, и он получил подряд. Неужели для мужа родной сестры у тебя не найдется одного слова?

Ответить я не успела. В дверь постучали, и появившаяся на пороге миссис Грант, против обыкновения, не сразу заговорила.

— Миледи. Его королевское высочество герцог Кларенс. Я доложила, что вы только с дороги, а его высочество ответил, что это он видел сам и потому надолго не задержится.