Книга Право сильного, страница 114 – Юлия Арниева

До этого каждый был занят своим завтраком, но теперь разговоры стихли сами собой. Леди Джерси отложила газету, Воронцов повернулся к Моррису, а Радд перестал жевать, так и оставив кусок хлеба в руке.

— Кожа бледная, шелушится, в двух местах натерто по краю, там, где гипс ложится на кость. Ни сыпи, ни красноты. Я обмыл, дал ей подышать с четверть часа, подложил по краю корпии и стянул половинки обратно.

— А перелом?

Моррис положил нож рядом с тарелкой.

— Стоит, миледи.

Сказал он это тихо, почти буднично, но после всех подробностей о пальцах, коже и натертых местах эти два слова прозвучали куда весомее. Кажется, именно ради них он и приехал сюда, не дав себе времени даже переодеться.

— Лубок съезжал на пятый день и на двенадцатый, — продолжал он. — Здесь я взялся за предплечье обеими руками и попробовал качнуть, как делаю обыкновенно, когда проверяю. Оно не качнулось. Я ощупал место перелома: мозоль есть, лежит правильно, смещения нет ни на волос. Я двадцать лет складываю кости и ни разу не видел, чтобы на девятый день перелом держался так, будто его зажали в тиски.

— Он и зажат в тиски, — заметил Радд. — Только тиски сделаны по руке.

— Вот именно, сэр.

Артур до сих пор слушал молча, продолжая завтракать, и лишь теперь поднял глаза от тарелки.

— А сам больной?

— Больной, милорд, желает знать, долго ли еще, — Моррис наконец улыбнулся. — Вчера утром я застал его за тем, что он левой рукой придерживал доску, пока товарищ пилил. Я это запретил. Он возразил, что рука все равно не двигается, так отчего бы ей не приносить пользы.

Леди Джерси, которую в начале рассказа, кажется, больше занимало необычное оживление самого Морриса, теперь поинтересовалась:

— Доктор, из чего сделана эта повязка? Я правильно поняла, что деревянного лубка вы вовсе не использовали?

— Из гипса, миледи. Обыкновенного гипса, какой штукатуры кладут на карнизы.

— То есть вы обложили человеку сломанную руку тем же, чем отделывают потолки?

— Именно так, миледи.

Она чуть приподняла брови, но больше ничего не сказала. Воронцов поставил чашку на блюдце и повернулся к Моррису.

— Доктор, а с ногой это делали?

— Нет, сэр. У меня был один каменщик со сломанным предплечьем и ни одной сломанной ноги. — Моррис помедлил. — Но я думал об этом. С ногой будет тяжелее, слоев понадобится больше, и человек не сможет на нее ступить. Зато его можно будет везти.

Воронцов уже потянулся было за чашкой, но рука остановилась на полпути.

— Везти?

— Именно так. Сломанную ногу в лубке везти нельзя: всякая выбоина может сдвинуть кость, оттого раненых с переломами нередко оставляют там, где подобрали. Половина из них потом остается хромыми на всю жизнь. — Моррис говорил уже медленнее, словно теперь не рассказывал нам о Барлоу, а вслух разбирал мысль, которая не давала ему покоя. — А в этой штуке, полагаю, можно.

На этом разговор о Барлоу не закончился, но из медицинского довольно быстро сделался техническим: Моррису понадобилось понять, сколько слоев гипса выдержит вес ноги, Радд принялся прикидывать, чем можно усилить повязку, не сделав ее неподъемной, а Воронцов слушал обоих с таким вниманием, что к завтраку почти не притронулся. До десяти оставалось меньше получаса, и Эшворт, допив кофе, первым поднялся из-за стола.