Книга Смерть в его глазах, страница 73 – Ульяна Соболева

Сердце болезненно сжалось. Яков увидел трещину и сказал то, что должно было прозвучать. Я написала: «Тогда почему ты споришь с тем, что сделал сам?»

— Я не спорю. Я пытаюсь отделить привычку от факта. Мы жили вместе много лет. Я знал его ребёнком. Этого достаточно, чтобы не смотреть, как его пытают.

«Да. Родство тут ни при чём. Вы были семьёй задолго до этого лабораторного листа».

— Удобно называть любовью всё, что мешает мне делать то, чего хочет Лис.

«Тогда назови это опытом. Совестью. Сомнением. Мне всё равно, какое слово ты выберешь, если это сомнение оставит наших детей живыми».

Максим побледнел. Я увидела, как он сжал кулак и тут же разжал его, чтобы не помять лист. На рукаве засохла кровь Якова — след насилия, которое Максим остановил ещё до результатов анализа. Он не знал, что перед ним сын, и всё равно не позволил продолжать.

— Я не приказывал лишать тебя голоса.

«Но использовал моё молчание, когда оно стало удобным».

Он посмотрел, как я беззвучно пытаюсь вдохнуть перед ответом. Вина прошла по его лицу и исчезла, но я успела её увидеть. Он помнил свой приказ и видел, что теперь мой голос обрывает паника. Для обвинения этого было достаточно; для искупления — нет.

Он отступил к столу, взял оба лабораторных листа и разложил их рядом, словно мог загнать хаос в ровные строки.

— Ты превращаешь любой разговор в обвинение.

«Потому что любую правду ты успеваешь превратить в новую ложь».

Мы смотрели друг на друга, и мне казалось, что между нами стоят все версии Максима сразу: мужчина, которого я любила; труп, которого оплакивала; палач, вернувшийся под знаменем Лиса; отец, не сумевший добить сына; муж, который по-прежнему ловил меня раньше падения. Они дрались внутри него, разрывая одно тело на части, и каждая часть считала другую предательством.

Я подошла ещё ближе и коснулась пальцами его разбитой брови. Максим вздрогнул, но не отстранился. Под кожей бешено бился пульс. Я провела по скуле, осторожно, чтобы не причинить боль, и почувствовала, как у самой дрожат руки. Когда-то я знала каждую его рану. Теперь не знала, какая из них нанесена сыном. Я написала: «Он бил тебя?»

— Старался.

«А ты?»

— Не ударил и не хватал. Давил вопросами, хотя уже видел, что его тошнит и он не переносит свет. Врач остановил меня.

«И ты его послушал».

Его взгляд стал ледяным.

— Ты гордишься им?

Я не стала писать. Просто кивнула. Максим усмехнулся, и эта усмешка была полна боли.

— Он обвинял меня в гибели людей, в покушении на тебя, в предательстве семьи. Едва удерживался на стуле и всё равно рванулся ко мне, а ты гордишься.

Я вывела: «Он защищал тех, кого любит. Этому научился у тебя».

— Я не такой.

«Был».

— Был. Пять лет назад.

«Сегодня. Когда пришёл за ним».

Он отвернулся. Я видела, как напряглась его спина, как побелели пальцы на листе анализа. В нём рушилась не одна ложь — целая конструкция, на которой держалась способность просыпаться, выполнять приказы и не сойти с ума от вопроса, кем он был. Если тест с прозрачной цепочкой хранения подтверждал отцовство, значит, в деле Лиса уже нашлась ложь. Каждую остальную бумагу теперь придётся поднять к тому месту, где её создали, и спросить тех, кто стоял рядом. Он повернулся резко.

— Ты могла договориться с лабораторией заранее.