Книга Смерть в его глазах, страница 111 – Ульяна Соболева

Максим выдержал её взгляд с выражением ученика, которому только что запретили любимый способ решать задачи. После ухода врача поправил подушку, но коснулся её лишь после моего кивка.

— Значит, я должен уйти.

«Она запретила нагрузку. Не присутствие».

— Моё присутствие редко бывает спокойным.

«Сегодня попробуй».

Я ожидала возражения. Максим всегда спорил даже с погодой, если та не соответствовала плану. Его тихое согласие оказалось опаснее привычной властности: внутри меня дрогнуло то место, которое я все эти дни учила не ждать от него ничего. Он поднял ладонь, останавливая собственное движение.

— Можно прикоснуться к ребёнку?

Я посмотрела на его руку. Этими пальцами он защёлкивал замки, рвал мои записки, держал за подбородок, когда требовал смотреть в глаза. Старая память заставила плечи подняться. Максим заметил и уже начал убирать ладонь, но я перехватила его за запястье. Сама выбрала место над маленькой пяткой и прижала его руку к животу. Сначала ничего не произошло. Максим сидел неподвижно, словно любое дыхание могло спугнуть маленькую жизнь. Потом девочка толкнулась — раз, второй. Его пальцы дрогнули, взгляд метнулся ко мне.

— Она сильная.

«Ей приходится».

— Я помню это движение. — Он тут же сжал челюсть. — Нет. Помню чувство, похожее на него. Этого недостаточно.

Я накрыла его ладонь своей. Не ради памяти и не ради анализа. Просто потому, что наша дочь существовала сейчас, а мужчина передо мной был её отцом независимо от того, сколько комнат в его голове заперли чужими ключами. Максим поднял глаза.

— Если моя рука здесь лишняя, убери.

Я медленно сняла её с живота и приложила к щеке.

— Скажи, — потребовал он.

Звук застрял, но одно слово всё-таки вышло ясно:

— Хочу.

Он поцеловал меня не сразу. Сначала большим пальцем провёл по скуле, задержался у губ и снова посмотрел, ожидая подтверждения. Я сама сократила расстояние. Первый поцелуй был осторожным, второй — голодным, но даже тогда Максим удерживал силу, которую раньше считал своим естественным правом. От его рта не исчезали ни рубцы на моей спине, ни страх перед замком. Но я хотела его — живого, тёмного, расколотого, всё ещё опасного. Хотела хотя бы несколько минут не быть уликой и пленницей. Я расстегнула его рубашку, коснулась шрамов на груди. Он вздрогнул, будто мои пальцы нашли не кожу, а открытую рану.

— Врач сказала тебе лежать.

«Она сказала избегать нагрузки. И остановиться при боли».

— Это не разрешение.

Я почти улыбнулась. Максим Воронов, который когда-то не спрашивал разрешения у государств, теперь держался за слова акушера, как за последнюю стену между мною и собственной жадностью.

— Боюсь, — признался он.

Это слово ударило ниже рёбер. Я взяла его за ворот и притянула. Он ответил сразу — знакомо, жадно, с той тёмной силой, из-за которой я когда-то путала потерю себя с любовью. На несколько секунд исчезли белая комната, охрана за дверью, красные следы на запястьях. Остался его рот и моя рука в волосах. Потом живот отвердел. Не боль. Короткое напряжение, уже знакомое после всего пережитого. Но Максим почувствовал, как я замерла, и отстранился раньше, чем я успела решить, хочу ли этого.

— Нет.

Я вскинулась. Отказ из его рта прозвучал почти оскорбительно — слишком похож на приказ, хотя секунду назад я сама тянула его ближе.