Книга Смерть в его глазах, страница 107 – Ульяна Соболева

Это было меньше любви и больше всего, что он давал мне после захвата. Я подняла дрожащую ладонь и коснулась его щеки. Максим мог отстраниться или снова разложить прикосновение на подозрения. Вместо этого он замер. Под моими пальцами была тёплая кожа, жёсткая щетина и быстрый, совсем не холодный пульс. Я написала другой рукой: «ПЕРЕМИРИЕ НЕ ОТМЕНЯЕТ ВОЙНУ. ОНО ДАЁТ ВЫНЕСТИ РАНЕНЫХ». Его рот дрогнул — не улыбка, только память о ней.

— Тогда у нас слишком много раненых.

Он накрыл мою ладонь своей и удержал на щеке. Не поцеловал, не приблизился и не пообещал вернуть нам прошлое. Просто позволил мне почувствовать под кожей мужчину, которого я любила и боялась потерять снова.

За дверью остался часовой, на территории — люди Лиса, а между нами — всё, что Максим ещё не мог и не хотел вспоминать. Это ещё не было ни свободой, ни прощением. Но меня больше не запирали снаружи, мои руки были свободны, а Максим впервые не отнял свою.

Глава 21

Ночью Максим пришёл без оружия. Я заметила это прежде, чем успела рассмотреть его лицо: пустая кобура, расстёгнутый ворот рубашки, ладони на виду. После последних дней любое отсутствие металла казалось жестом, однако я уже слишком хорошо знала цену жестов. Иногда мужчина оставляет пистолет за дверью только потому, что уверен: дверь всё равно принадлежит ему.

Я сидела у окна в комнате медицинского крыла и держала обе руки на животе. Несколько часов назад врач снова слушала сердце девочки. Сто сорок два удара в минуту — быстрый, упрямый ритм, который ещё звучал у меня в голове. Давление оставалось низким, железо — почти на нижней границе, матка реагировала на стресс, но кровотечения не было. Мне велели лежать, пить воду и немедленно звать помощь при боли. Очень разумные требования для женщины, чей муж собирался расколоть тайную армию изнутри. Максим остановился на пороге.

— Я не знаю, что настоящее.

Ни приветствия, ни приказа. Только фраза, произнесённая голосом человека, которому впервые не хватало власти, чтобы исправить происходящее. Он выглядел хуже, чем после боя: кожа серая, под глазами тени, с кончиков пальцев капала вода, а сами пальцы мелко дрожали. Наверное, снова умывался ледяной водой, пытаясь заглушить то, что не подчинялось дисциплине. Я подняла блокнот, хотя голос уже иногда возвращался короткими, неровными звуками. Воздуху ничего не мешало; страх просто запирал звук раньше, чем он успевал стать словом.

«Начни с того, что не меняется от рассказчика».

— Повторный анализ подтвердил Якова. Две независимые лаборатории получили свои запечатанные наборы, третий остался резервным в сейфе. — Максим вошёл, но оставил дверь открытой. — Запись приказа на уничтожение убежища меняли после моей подписи. Твои координаты спасли западную группу. Громов признал, что память не стирали, а заставляли меня ей не верить. Потом его убили.

Он произнёс последнее без привычной бесстрастности. Я видела Громова только мельком, но знала, что его смерть отрезала один из путей к ответам. И всё же важнее было другое.

«Захарский».

Максим прочитал имя и медленно кивнул.

— Главный сеанс провёл Захарский. Громов поддерживал результат препаратами, лишением сна и повторением. Я нашёл два журнала и подпись ассистента, но самого профессора пока нет. Лис оставил слишком много пустых мест, чтобы я поверил удобному объяснению.