Книга Нечестивцы, страница 28 – Ульяна Соболева, Вероника Орлова

— Как знаешь.

И в следующую секунду длинные пальцы оказываются на моих губах. С силой давят на них, ведя вправо, стирая блеск, пока он сам стоит сзади, прижимаясь грудью к моей спине. В черных глазах…смешинки? Еле уловимые, но я различаю их, потому что не в силах оторваться, не в силах отвернуться или опустить лицо, чтобы только не увидеть намёк на эмоции в этом человеке. Напомнить себе, что он — бездушная тварь, способная только ненавидеть. Но это удивляет…да. Потому что тот Нармузинов, которого я знаю, скорее, развернет меня, схватит за волосы и вытрет мои губы о поверхность стола, но никак не собственной ладонью. Шанс?

— Почему тогда ей можно, а мне нет?

Когда опустил свои пальцы и вытер их кусочком ваты.

— Что?

Оторвавшись от своего занятия, смотрит на меня так же, через зеркало.

— Авра. Она всегда накрашена. Ей идёт?

— Идёт, — кивает, слегка нагибаясь, расставляя свои руки по обе стороны от меня, опираясь ладонями о поверхность трюмо.

— А…зачем пришёл?

Прикусив язык, потому что только что с него чуть не сорвался унизительный вопрос. Слишком глупый, чтобы произнести его влух, достаточно унищительный, чтобы задеть что-то внутри.

И вновь ухмылка. На этот раз громкая. На этот раз слишком явная, скошенная вверх и наглая. А ну да…с каких пор ему нужна причина, чтобы прийти сюда. Поэтому склоняет легка набок голову, медленно растягивая слова:

— Это мой дом.

— Да, да. Помню, — попытка не закатить глаза с треском провалилась. — Твой дом, твоя комната, твоя прислуга, твоя жена и твоя шлюха.

— Рад, что ты не забываешь об этом.

Сглотнула, рассматривая так и застывшую на тонких губах усмешку. Как же непривычно…я не привыкла слышать от него столько слов.

— Что произошло?

Удивлённо вскинул бровь и слегка нахмурился, не понимая.

— О чём ты?

— Мы никог…ТЫ! Случилось что-то хорошее? У тебя хорошее настроение.

Тихий смешок. Шаг вперёд. Точнее, движение бёдрами вперёд. Настолько, чтобы теперь ощущать близость его тела всем своим, а не только спиной. Правая рука мужчины в зеркале поднимается вверх. Медленно скользит по чёрному кружеву от живот к груди. Заставляет от неожиданности сбиться дыхание. Хриплый тихий голос раздаётся у самого уха. С левой стороны. Горячий шёпот, разрезавший тишину после моих слов, вызывает сотни мурашек на коже.

— Тебе не нравится.

Не вопрос. Он прав. Не нравится. Мне не нравится всё, что вызывает его улыбку. Всё, от чего может звучать его смех или блестеть глаза. Я хочу видеть только его ненависть, злость, хочу видеть только его грубость. Я знаю, как с ними справляться. Умею принимать и отдавать их в ответ. Меня пугает…меня до чертиков пугает он сейчас. Который оглаживает одними кончиками пальцев полушария груди, продолжая тяжело дышать у самого уха. Это путает мысли. Особенно когда смотрю в его глаза…густой, вязкий взгляд. Слишком вязкий. Как самое тёмное, самое непролазное и жестокое болото, не даёт отвернуться. Позволяет только тяжело сглотнуть, чтобы не захлебнуться собственным возмущением. Не на его дейтвия. Нет. На реакцию своего же идиотского тела. Потому что Нармузинов видит эти проклятые мурашки. На шее, на ложбинке груди. Он проводит по ним уже не кончиками — костяшками пальцев.

— Вот тут, — указательным и средним легко стукнул по моему виску, — вот тут ты зла, потому что здесь, — второй рукой сжал полушарие грудей и склонился к самому уху так, что прихватил мочку зубами, чеееерт…, — здесь всё тебе нравится.