Книга Нечестивцы, страница 19 – Ульяна Соболева, Вероника Орлова

— Тогда для кого ты оделась так сегодня?

Судорожно сжать собственные пальцы, умоляя себя же не дерзить. Это чудовище так редко разговаривает со мной. Обычно оно рычит свои проклятья и оскорбления, насилуя и не опускаясь до разговоров. Сегодня что-то изменилось. И это твой шанс, Карина. Сегодня ему почему-то интересно спрашивать…иначе не смотрел бы так, слегка нахмурившись, прожигая даже в отражении своей тьмой.

— Просто так.

Чёрная бровь взметнулась кверху, пока кончики пальцев очерчивают узоры на ткани сзади.

— Мне…мне стало скучно. Мне же нечем заняться, — заставить себя пожать плечами и отвернуться от Нармузинова, вернуться к собственному лицу и продолжить тереть его салфеткой, — вот…захотелось.

Всего один короткий шаг. Один. Короткий. Шаг. И монстр нависает надо мной сверху, касаясь своей грудью моей спины, заполонив собой всё пространство вокруг и выбив весь воздух из лёгких.

— Стирай. Тебе не идёт.

Смуглые пальцы перехватывают мою руку, сжимая её сверху и проводя белой тканью по линии скул.

— Не люблю косметику на лице.

Сглотнуть, ощущая себя в этой ловушке тем самым зайцем, попавшим под прицел удава. Боже, как же не хватает воздуха, когда этот монстр так близко…

— Очень жаль, что я не знала раньше…красилась бы каждую ночь. Для тебя.

И вновь усмешка одними уголками губ.

— Вновь дразнишь меня. Зачем? Так нравится боль? Моя ярость? Я же могу уничтожить тебя вот так, — демонстративный щелчок пальцами, — сожрать тебя. Прямо сегодня, Воронова.

— Подавишься, Нармузинов.

В моей комнате навели стерильность, убрали и сложили все вещи, вымыли пол. Вместо ожидаемого презрения слуги стали меня бояться. Я знала почему, после отъезда Макса приезжали его люди и вывезли два трупа охранников. Я смотрела на их тела с каким — то странным равнодушием. Во мне не всколыхнулась жалость или сожаление, я просто провела взглядом носилки, а потом и отъезжающий минивэн.

Прошло два дня. Несмотря на приказ я не почувствовала усиление охраны, наоборот меня избегали, старались лишний раз не сталкиваться, не попадать на глаза. Они решили, что я виновата в смерти охранников. В какой — то мере они правы. Виновна. Только это ничего не изменит. Они мертвы, и я им завидую. Им уже не больно, не страшно, не холодно.

Я подошла к шкафчику у зеркала и открыв ящик достала портрет детей, долго смотрела на их лица, поглаживая большим пальцем. Внутри снова поднималась волна отчаяния.

— Вы должны поесть.

Вздрогнула от неожиданности и обернулась. Денис принес поднос с завтраком.

— Я стучал. Вы не отозвались.

Он подошел ко мне и протянул поднос.

— Поешьте. Вы не ели больше двух суток. Это опасно. Мне придется доложить об этом, понимаете? Я обязан.

Да, я прекрасно его понимала и понимала, что он имеет в виду. Я не хотела, чтобы Макс приехал еще раз. Искренне не хотела. Видеть его, слышать это все равно что переживать все снова и снова. Я взяла из рук Дениса поднос, поставила на стол. Отломала кусок французской булочки, надкусила и осушила стакан апельсинового сока.

Отвернулась и снова устремила взгляд на портрет.

— Вам нужно выходить иногда на воздух. Развлечься.

Я усмехнулась. Развлечься? Где? В этой тюрьме? Где даже цветы не растут и все похоже на военный полигон? Впрочем, почему это его волнует? Ему какая разница и почему он вообще со мной разговаривает? Не боится умереть?