Книга Тьма в его глазах, страница 74 – Ульяна Соболева

И я, мать его, не имел ни малейшего представления, что с этим делать! Как на хрен выбить этот долбаный пистолет из его рук! Вы слышали излюбленный совет психологов «разговаривать»? Разговаривать всегда и со всеми, и только так вы сможете решить все свои проблемы. Так вот…пусть они засунут свои грёбаные советы в свои задницы! И поглубже! Потому что есть случаи, когда с детьми нужно не разговаривать, а наподдать ремня. Хорошего такого, отцовского ремня, чтобы скулил, прося прощение за дерзость. Дерзость, которую он периодически сменял на полное игнорирование. Что меня останавливало? То, что с ним не прокатила бы агрессия. Ни за что. Змеёныш был не просто моим сыном. Он был другой версией меня. Возможно, немного более хладнокровной, но источающей почти такую же ненависть к отцу, которую когда-то источал я. Я её вонь за километры чуял. Видел на дне его глаз. Там же, где у двоих младших плескалась настолько абсолютная любовь ко мне, что становилось трудно дышать.

Но тех детей я всё же не знал, а этого…мне казалось, Якова я могу прочитать с закрытыми глазами. Стоит только окунуться в себя самого пять сотен лет назад, когда ещё ребенком скитался по лесам с одной только целью – найти и похоронить отца. Нет, он не мечтал о моей смерти, мне, по крайней мере, так казалось. Впрочем, об этом поведала и Тая. Как и о том, что их мать до последнего не верила в неё. Запрещала даже думать об этом нашим детям, срываясь на крики, если видела в их глазах отчаяние и боль. И меня вело от этих её слов, от того, как дрожали её губы, пока она тихим шепотом рассказывала, как они с братом пытались убедить мать не срывать мои похороны, принять произошедшее и жить дальше.

«– Знаешь, папа, я не знаю, как это объяснить. Но я только тогда поняла, что можно любить мужчину, а можно им жить. Мама тебя не просто любит, она живёт тобой. И мне так стыдно, что мы с Яшей и с Андреем, и Фаиной просили её смириться…И я до сих пор не знаю, поняли ли они тоже, что мы просили её смириться не с твоей, а со своей смертью…Вы так много пережили. Мы все. Столько боли на наших глазах…Но, пап, если бы ты видел тогда маму…я не хочу себе такой любви, пап. Не хочу никогда».

И я не хотел бы, маленькая. Не хотел бы продолжать вот так тонуть в твоей матери, увязать в ней всё больше и больше, без возможности сделать очередной глоток кислорода. Понимать, что она и есть тот самый кислород. Но и поделать с этим ничего не мог. Отказываясь барахтаться на одном месте, я упрямо плыл навстречу тому водопаду безумия, который обещали её глаза.

Ошеломляющее откровение Таи ещё долго звучало тихим шёпотом в голове каждый раз, когда я смотрел на Дарину, вызывая стойкую потребность большего. До сих пор мало просто смотреть. Хочется прикасаться к ней бесконечно, слышать её крики наслаждения, чувствовать его кожей, продолжая вдыхать отравленный ею же воздух.

«– И Яша…он тоже тебя любит, пап. Он плакал, когда…когда нам сообщили тогда…когда ищейки привезли тот прах. Он тогда так стиснул перила, что они с хрустом сломались, а потом…потом я поднялась к нему и увидела, как он рыдает, сидя на кровати и прикрыв голову руками. Просто он разучился показывать это. Свою любовь тебе.

— А почему он разучился, принцесса?

Она поднимает голову ко мне и улыбается так грустно, что эта улыбка в сердце болью отдаётся.