Книга Покоренные, страница 110 – Ульяна Соболева

— Могилу трогали?

— Мы ещё не знаем, — сказала следователь. — Ближайший экипаж уже у кладбища. Они осмотрят ограду и грунт снаружи, но без постановления никто не сдвинет даже камень. Охрану выставили, записи на подъездах изымают.

Орс стоял у двери и ждал приказа. Я знал, какого. Мог назвать три фамилии, и люди поехали бы туда без бумаг, понятых и вопросов. Мог назвать ещё две, и до рассвета старая земля лежала бы в стороне от могилы, а я уже держал бы чужую копию в руках. Так работал Саид, которого знал Фарид.

— Мои люди остаются за периметром и работают только по вашему запросу, — сказал я. — Могилу не вскрывать. От семьи никого не пускать.

Следователь кивнула. Техник закрыл планшет. Пустая опись и имя ушли вместе с ними, а у меня осталась боль в груди и ручка, которую Карина положила мне на ладонь.

— Пришло время другого разговора, — сказала Карина.

— Можно сначала обезболивающее?

— Ты уже под ним.

— Значит, Аллах решил дать тебе преимущество.

Она достала из сумки тонкую папку. На обложке стояло имя её независимого адвоката. Не моего, не семейного. Внутри лежали документы, которые существовали задолго до этой больницы: варианты расторжения брака, права на отдельное жильё, перечень личных счетов и письменный запрет на передачу сведений моей охране без её согласия.

— Я не прошу тебя дать мне развод, дом или деньги, — сказала Карина. — У меня уже есть адвокат. Есть закреплённое право выбрать отдельный адрес и не делить его с твоей охраной. Есть доступ к своим счетам и возможность подать документы без твоей подписи. Это мы закрепили после прошлой войны.

Каждое слово било по старому представлению, что свободу женщины можно красиво вручить ей из мужской ладони.

— Тогда что нужно от меня?

— Не мешать. Письменно подтвердить, что твои люди не отслеживают меня вне согласованной охраны, что отказ от сопровождения не блокирует счета, что имущество не станет поводком и что ребёнка или семью никто не использует как условие.

— У нас нет общего ребёнка.

— Поэтому говорю о семье в целом. Ты умеешь расширять слово «защита», когда боишься.

Я вспомнил правила, которые мы уже установили после событий двухлетней давности: две подписи на силовом решении, отдельные каналы, право Карины менять маршрут, запрет входить к ней без согласия в момент триггера. В последние дни я несколько раз подошёл к границе и однажды схватил её за запястье. Остановился быстро. Но факт оставался.

— Я почти нарушил всё, что обещал тогда.

— Почти — не пустое слово. Ты остановился у двери аэродрома. Отпустил руку. Выполнил приказ. Но мне нельзя жить на надежде, что в следующий раз ты тоже успеешь остановиться.

— Подпишу.

— Не глядя?

— Прочитаю с твоим адвокатом. Подпишу то, что действительно запрещает мне вмешиваться, а не красивую бумагу без силы.

— Вот теперь похоже на взрослый ответ.

Я протянул ладонь. Карина не вложила свою. Передала ручку.

— И ещё, — сказала Карина. — То, что ты признал при адвокате и следователе, не превращается в извинение из-за того, что ты умирал на операционном столе.

Я держал ручку и чувствовал, как под пальцами осталось её тепло. Раньше я превратил бы это в знак: ладонь осталась — значит, женщина тоже. Карина смотрела на меня слишком прямо, чтобы я снова солгал себе.