Книга В клетке, страница 12 – Б. Шайтл

Слышится возня.

Потом громкий хлопок, эхом разлетающийся по тесному пространству.

А затем — глухой удар.

Что-то или кто-то падает на пол прямо за дверью.

Я понимаю, что нахожусь в шкафу из своего детства.

В том самом шкафу, где меня запирали на долгие часы.

Жесткие зерна риса под коленями служат беспощадным напоминанием о том, что я не способен существовать, не причиняя другим боли.

Я заслуживаю боль.

Заслуживаю клетку.

Снаружи теперь тихо.

Больше никто не кричит.

Я тянусь к дверной ручке и, к своему удивлению, обнаруживаю, что дверь не заперта.

Кажется, она вообще никогда не была заперта.

Я открываю дверь.

Свет, проникающий в темноту, почти ослепляет меня.

Тело матери лежит перед шкафом, завалившись набок, будто ее бросили туда, как тряпичную куклу.

Под ней растекается кровь.

Отец сидит рядом у стены.

На коленях лежит пистолет.

В голове — пулевое отверстие.

Они мертвы.

Я свободен.

Я действительно свободен.

* * *

Утреннее солнце так припекает, что мой шатер, кажется, вот-вот начнет тлеть. Пот стекает со лба и капает на подушку.

Я даже не помню, как прошлой ночью закрыл глаза и уснул. Видимо, в этот раз «Делириум» выжал из меня все силы.

— Тук-тук.

Голос Брюса раздается у входа в шатер, и я стону, переворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Увидев, что я открыл глаза, он ухмыляется.

— Подъем, сладкая задница. Нам нужно вычистить клетку и подготовиться к новому дню.

Я бормочу себе под нос что-то, чего даже сам не понимаю, и вылезаю из постели.

Ненавижу чистить гребаную клетку, зная, что в тот же день меня снова туда засунут. Люди приходят посмотреть на меня в самом отвратительном виде, но, не дай бог, на следующий день в клетке останутся следы их вчерашней разрядки.

Одевшись, перекинув волосы набок и почистив зубы, я иду вслед за Брюсом к своей дневной клетке.

Там пахнет мочой и старой псиной.

Не совсем понимаю, почему именно старой псиной, учитывая, что никаких собак у нас здесь нет, но почему-то запах напоминает именно это.

Я принимаюсь за работу еще до прихода толпы.

Стоя на четвереньках, оттираю пол, пока Брюс наблюдает за мной с одного из табуретов, стоящих в стороне.

Брюс никогда в не признается, но у меня есть подозрение, что его ко мне тянет.

Может, и не в романтическом смысле, но я не раз замечал, как во время моих представлений у него топорщились штаны.

Думаю, моя боль заводит его почти так же сильно, как меня самого.

Я до сих пор помню день, когда он меня приютил.

Одним летом он застал меня за тем, как я смотрел на порку во время представления, и, когда спросил, страшно ли мне, я ответил честно.

Мне не было страшно.

Мне просто хотелось узнать, каково — когда тебя вот так хлещут кнутом.

Чем старше я становился, тем больше боль превращалась для меня в источник покоя.

В ощущение, что я чему-то принадлежу.

Присоединившись к Карнавалу, я больше не был один.

Я сменил имя, чтобы оно соответствовало тому, как меня всегда называла мать.

Решил — раз уж мне суждено быть Дьяволом, можно хотя бы выглядеть соответствующе.

Я приделал к голове рога, покрыл тело татуировками и сделал пирсинг.

Когда наконец запах становится лучше, чем раньше, а каждый сантиметр клетки уже мокрый, я поднимаюсь.

— Все, закончил.

Я бросаю грязную тряпку сквозь прутья в сторону Брюса, но промахиваюсь. Она просто падает на землю перед ним.