Книга Диверсант. Том 5, страница 17 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Три дня. Надеюсь, этого хватит.

— Понял, — ответил Антось.

Я повернулся к Тарасову:

— Миша, поставь на ночь двоих наблюдателей. Меняй через каждые три часа. Шварца не бить и не развязывать. Накормить всех по очереди. Рота утром ещё раз показать Михалычу, Кноля тоже осмотреть.

— А ты? — Тарасов чуть сощурился.

— А я — спать. До утра меня нет.

Тарасов хотел что-то сказать — может, очередную колкость про то, что командиру полагается спать, а не гонять пленных по лесам. Но промолчал. Просто кивнул и остался у двери.

Я вышел из постройки, дошёл до избы и, невольно поежился от ощущений. В избе было тепло. Печь топлена, на столе — миска, накрытая полотенцем. Даша сидела на лавке у печи, привалившись к стене. Голова её была опущена, руки лежали на коленях.

Я осторожно шагнул через порог. В ту же секунду доски пола скрипнули, и Даша подняла голову.

— Стас?

— Да… я… А ты чего не спишь?

— Ждала. Михалыч остался с Алёхой. — Она потёрла глаза. — А ты чего… поздно так?

— Допрашивал пленников. Ну и… всё. Спать.

— Наконец-то. — Она встала, подошла к лавке. — Ложись… я тебе постелила.

На лавке у печки лежали два одеяла — старые, стёганые, с вылинявшим рисунком. Подушкой был свёрнутый валиком армяк. Я сел, стянул сапоги, потом лёг. Спина коснулась жёсткой лавки, и всё тело обмякло разом, будто из него вытащили стержень, на котором оно держалось последние… сколько? Двое суток? Трое? Я уже не считал.

Даша стояла рядом.

— Кровь в мокроте была? — спросила она тихо.

— Была.

— Сколько?

— Совсем немного. Розовая полоса.

Она подумала о чём-то, потом положила ладонь мне на лоб.

— Жара нет… Но ты бледный, как…

— Я всегда бледный.

— Нет. Ты сейчас бледнее, чем обычно. Лежи. Не вставай, пока я не разрешу.

— Даша, я…

— Спать, Стас! И чтобы не вставал!

— Даша…

— Нет! — она крикнула, с меня аж сонливость на миг испарилась. — Ни одного слова. Спать, Стас!

Я хотел возразить. Открыл рот, но тут же закрыл. Она была права, и мы оба это знали. Спорить с ней, когда она вот так стояла, с рукой на моём лбу и этим взглядом — было бессмысленно. Не потому, что она настаивала, а потому, что тело моё уже согласилось, а мозг просто не успел за телом.

— Ладно, — сказал я.

Она убрала руку. Стянула с лавки мой немецкий китель — я так и не снял его за двое суток — и повесила на гвоздь у печки изнанкой наружу, чтобы не видеть чужих знаков. Потом подоткнула одеяло с боков, отошла к столу и задула лампу.

Изба погрузилась в темноту, прорезаемую только красноватым светом из приоткрытой дверцы печки. Оттуда тянуло сухим теплом и запахом берёзовых дров. Где-то снаружи, через стену, слышно было, как Юзеф и Петька спорили о чём-то. Юзеф ворчал по-польски, Петька отвечал по-русски, и половину слов каждый договаривал за другого сам.

— … кривой! — донёсся голос Петьки. — Гвоздь кривой, дядька Юзеф!

— Не кривой, — Юзеф звучал оскорблённо. — Прямой. Ты его забиваешь криво.

— Да ну тебя! Дай я сам!

— Не дам. Руку отставь. Смотри — вот так. Молоток бьёт по шляпке, а не по пальцам.

Потом послышался голос Рымши, хриплый, недовольный:

— Петька, вынь хлеб из-под ног лошади! Она не жрёт хлеб, она жрёт овёс! Ты ей сейчас весь хлеб скормишь, а она завтра встанет с коликами!

— Она сама взяла!

— Она не «сама взяла», она у тебя из рук взяла, потому что ты ей суёшь! Убери!