Книга Одиночка. Том 7, страница 88 – Дмитрий Лим

Совет Дворян?

Они не имели доступа к данным мирового уровня.

Комитет?

Они имели доступ, но не имели причин.

Кто-то четвёртый. Кто-то, о ком я не знал. Кто-то, кто наблюдал за мной, анализировал и делал выводы. И этот кто-то решил, что пришло время дать мне информацию.

Но зачем?

— Тишина, — подумал я. — У нас появился новый противник?

«Я тоже думаю об этом, — ответил он. — И не нравится мне то, что я думаю».

— Что именно?

«Что кто-то играет с тобой в шахматы. А ты — пешка. Пешка, которая думает, что она ферзь, потому что умеет быстро бегать и убивать других пешек. Но пешка — это пешка. И рано или поздно её съедят».

— Я не пешка.

«Все так говорят. До того, как их съедают».

Я сжал челюсть и пошёл к дому.

* * *

Внутри было тихо. Ус стоял в холле, как статуя, и смотрел на меня. На рубашку со слизью. На чемоданы в руках. На лицо, которое всё ещё выглядело как после боя с кишечной инфекцией.

— Курьеры? — спросил он.

— Да.

— Что привезли?

— Данные и оборудование. От неизвестного отправителя через координационный центр.

— Вы открыли?

— Да.

— И?

— И я не знаю, что с этим делать.

Ус помолчал. Потом кивнул и сделал жест рукой: «иди за мной». Я пошёл за ним. Не в кабинет — в другую комнату, которую я не видел раньше. Маленькую, без окон, с монитором на стене и панелью управления у входа.

— Комната связи, — объяснил Ус. — Я оборудовал, пока вас не было. Зашифрованная линия, прямая связь с «ОГО», независимый канал Совета Дворян. Если нужно связаться с кем-то, не выходя из дома, это можно сделать именно здесь.

Он включил монитор. На экране карта Новгорода с зелёными точками: мои люди, мои объекты, мои территории. Я насчитал двадцать три точки. Двадцать три человека, которые были готовы умереть за меня. Цифра, которая должна была впечатлять, но почему-то не впечатляла.

— Игнатий звонил, — продолжил Ус. — Пока вас не было. Сказал передать: «Данные прислал я. Серый чемодан от меня. Чёрный — от друзей. Не задавай вопросов, пока не прочитаешь всё».

Друзья. Игнатий назвал кого-то «друзьями». Игнатий, который не имел друзей. Игнатий, который был один, как палец, с момента, когда потерял Валлека. Игнатий, который говорил «друзья», как будто это слово имело значение.

— Он сказал что-нибудь ещё? — спросил я.

— Да. Сказал: «Ты показал себя сегодня. Хорошо показал. Но будь осторожен. S-плюс — это только начало. Дальше будет хуже».

Я кивнул. «Хуже» — хорошее слово. Точное. Как «смерть» или «болезнь».

— Алина? — спросил я. — Где она?

— В восточном крыле. Занимается своими делами.

— Какими?

— Не знаю. Она не рассказывает. Но я заметил, что она изменилась.

— Изменилась?

— Поведение. Движения. Внимание. Она стала… острее. Как охотник, который только что прошёл через что-то, что изменило его восприятие.

Любопытно. Чуйка подсказывала мне, что я должен с ней поговорить. Словно что-то внутри понимало: она становится другой. И то, что она меняется, я чувствовал с момента, как зашёл в дом. Не видел, не знал деталей, но чувствовал. Как чувствуешь запах дождя перед тем, как пойдёт дождь. Как чувствуешь боль перед тем, как упадёшь. Интуиция, усиленная восприятием.

Но я не стал расспрашивать об этом Леонида Аркадьевича: не потому, что мне было всё равно, а потому, что Алина сама скажет, когда будет готова. Или не скажет. Это было её право.