Книга Одиночка. Том 7, страница 25 – Дмитрий Лим

Только вот Тишины не было.

Я сел. Тело откликнулось нормально: не болело, не дрожало, не вело себя так, будто я только что перенёсся между измерениями. Хотя, возможно, я именно это и сделал. Система не дала никаких уведомлений, никаких пояснений, никаких «поздравляю, вы успешно покинули разлом». Просто бух — и ты на снегу. Спасибо, система. Очень информативно.

Рядом лежал Аранис.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в снег, и не двигался. Его белые волосы разметались по асфальту, смешавшись со снегом в какую-то серо-белую кашу. Плащ сбился, оголив поясницу. Один клинок выпал из ножен и лежал в двух метрах от меня.

— Аранис, — позвал я.

Он не ответил.

— Аранис.

Ничего.

— Эй, ушастый придурок.

Снежинка попала мне прямо в глаз. Я поморщился, протёр его и склонился над эльфом. Его спина поднималась и опускалась — дышал. Живой. Просто… не реагировал. Как будто его выключили.

Я протянул руку и тронул его за плечо.

— Аранис, просыпайся.

Эльф дёрнулся, покряхтел и начал «врубаться». Его руки упёрлись в асфальт, он приподнялся, отряхнул снег с лица и посмотрел на меня.

Его лицо было белым. Не «эльфийски-бледным», а именно белым: мертвенно-бледным, с синеватым оттенком, как будто он только что вылез из морозильной камеры. Губы посинели. Нос покраснел. Глаза — обычно холодные, презрительные, контролируемые — были распахнутыми и мокрыми, как у ребёнка, которого окунули в ледяную ванну.

— Что… — его голос был хриплым, — что это?

— Земля, — сказал я. — Декабрь. Снег. Холод. Всё как ты любишь.

— Я не люблю, — Аранис попытался встать, но его руки подкосились, и он снова упал лицом в снег. — Я ненавижу. Это… это не тот холод. Это неправильный холод.

— Неправильный холод? — я не сдержался и фыркнул. — Это снег, Аранис. Замёрзшая вода. Он не может быть «правильным» или «неправильным».

— Может, — эльф поднял голову, и по его щекам потекли слёзы. Не от эмоций — от холода. Органическая реакция, которую он не мог контролировать, и которая, судя по его лицу, бесила его больше всего на свете. — В Ледяных Горах холод несёт ману. Он живой. Он наполняет, очищает. А это… — он дотронулся до снега пальцем, как будто проверяя, не откусит ли он его, — это мёртвое. Пустое. Просто… холодно. И всё.

Он снова попытался встать. На этот раз ему удалось, он поднялся на ноги, но сразу же обхватил себя руками и начал дрожать. Мелко, непрерывно, как истеричка в одних трусах на закрытом балконе. Его зубы стучали так громко, что я слышал сквозь шум ветра.

— Ты дрожишь, — констатировал я.

— Я замерзаю, — поправил он сквозь стук зубов. — Это разные вещи. Дрожь — это реакция тела. Замерзание — это процесс умирания. Я сейчас умираю, господин. Медленно, мучительно, позорно — но умираю. И всё, что ты можешь сказать, «ты дрожишь»?

— Ну… да?

Аранис посмотрел на меня так, будто я был воплощением всего, что не так с этой вселенной. Потом закрыл глаза, открыл, и сказал очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово:

— Ты. Идиот. Я. Эльф. Из. Ледяных. Гор. Принц. Лорд. Воин. Я. Провёл. Сотни. Зимних обрядов. В. Горах. Где. Температура. Опускается. До. Минус. Сорока. И. Ни разу. Не. Мёрз. Потому что. Там. Была. Мана. А здесь. Её. Нет. И я. Замерзаю. Понял?

Он делал паузу после каждого слова, и это сильно раздражало.