Книга Одиночка. Том 6, страница 40 – Дмитрий Лим

За пониманием пришла боль.

Острая, разрывающая, исходящая из той самой точки тепла. Медленно, против воли, его голова склонилась. На мокром от дождя пальто чуть левее грудины уже расползалось пятно. Из его центра торчала рукоять узкого кинжала. Простого инструмента.

Мысль перед смертью была кристально ясной и невыносимо обидной:

«Я не заслужил этого. Не так. Не от него. Не сейчас».

Это была не сожаление о содеянном, а яростное несогласие с самой формой финала. Его жизнь, его борьба, его падение — всё это не могло завершиться вот так, немым уколом в темноте под дождём.

Собрав последние силы, уже падая, он шипел, захлёбываясь собственной кровью, прямо в бесстрастное лицо убийцы:

— Надеюсь… ты сдохнешь… малолетний ублюдок!

Он не услышал ответа.

Не увидел, как Александр, не глядя на тело, развернулся и пошёл обратно к особняку, а красный пёс, фантомно мигнув, оказался рядом, нюхая то ли лицо, то ли плечи Савелия.

Мир для Савелия Андреевича Громова сжался до холодной тяжести гравия под щекой, стука дождя по камням и далёкого, удаляющегося звука шагов. Последним, что умерло в нём, была не боль, а осознание полного, абсолютного фиаско. Он проиграл даже право на достойную смерть.

* * *

Савелий смотрел на меня. Я чувствовал волну от него: вибрацию паники, отчаяния и этой жалкой липкой надежды. Это же показывали нити моего навыка.

Он всё «осознал». Он «готов». Он хочет искупления и прощения.

Его нити почти что кричали, они бились о мой барьер, как мотыльки о стекло. Это было противно. Не эмоционально, а на более глубоком, почти тактильном уровне. Загрязнение.

Я видел каждую каплю на его лице, каждую прожилку в его широко открытых глазах. Он пытался прочесть во мне что-то: раскаяние, гнев, хотя бы память. Он искал в моём лице того мальчика. Его не было. Тот мальчик умер в той же мгновенной беззвучной пустоте, когда его тело занял я.

— Слышал такую пословицу, дядя? — мой голос был просто инструментом, передающим информацию в воздушную среду. — Нет тела — нет дела.

Он не понял. Конечно. Его мозг, заточенный под интриги и двойные сделки, искал подтекст, ловушку, юридическую каверзу. Он не мог принять формулу такой, какая она есть: чистой, неопровержимой и окончательной. Пока он судорожно соображал, я вызвал Чогота.

Из тени, которая стала на мгновение гуще чернил, материализовался Шарик. Не с рыком, не со вспышкой. Он просто занял пространство, которое уже было ему предназначено. Его белёсые глаза уставились на цель.

Я не «двигался» в обычном смысле. Пространство между мной и Савелием перестало быть препятствием. Это была не скорость. Это был вопрос приоритета. Моё присутствие здесь было отменено — и в тот же миг утверждено там. Воздух не успел сомкнуться за мной. Я уже стоял перед ним, чувствуя исходящий от него запах страха, дорогого одеколона и мокрой шерсти.

Я посмотрел ему в глаза. В них был ужас, но не от ножа, который уже был в моей руке, а от понимания. Он увидел Пустоту. Не эмоцию, а её отсутствие. Фундаментальный факт. Он понял, что ведёт диалог не с человеком, а с принципом. И принцип этот был безжалостен.

Удар был техничным. Точно между рёбер, под углом, к сердцу. Минимальное усилие. Максимальный эффект.

Кинжал вошёл почти беззвучно, встретив лишь краткое сопротивление ткани и плоти. Тепло передалось на рукоять. Я почувствовал, как сбивается, спотыкается и гаснет хаотичный энергетический узор, что был Савелием Андреевичем.