Книга Одиночка. Том 5, страница 109 – Дмитрий Лим

Из ложи, из партера, из проходов — десятки, сотни взглядов. Они были разными: острые, как иглы, от тех, кто следил за мной ранее; тяжёлые, оценивающие от старших; горячие алые от дамы в синем; тёплые и испуганные от девушки в шампанском; ядовито-колючие от её брата; и главное — тот монолитный свинцовый поток из самой центральной ложи, где сидел старик.

Но вместе они создавали давление, физическое и болезненное. Глазам буквально стало больно, как если бы в них направили сотню ярких прожекторов. В голове зазвучал оглушительный гул — не звуков, а чистого, нефильтрованного внимания, смешанного с удивлением, завистью, страхом и жадным любопытством.

Я автоматически, почти рефлекторно отключил «Нить».

Мгновенная тишина.

Взгляды остались, но теперь они были просто взглядами — без цвета, без веса, без истории. Это было как снять наушники, в которых играл оркестр на максимальной громкости.

Я смог сделать шаг. Затем ещё один. Шёл к сцене через партер, чувствуя на себе эту новую, непривычную тяжесть — тяжесть публичного статуса.

Проходил мимо рядов и заметил, как Эльдар Юрьевич Баранов медленно, очень медленно опускал свою программу. Его лицо было каменным. Его сын сидел выпрямившись, с открытым ртом, а его дочь прикрыла глаза рукой, будто не могла смотреть.

Когда я поднялся на сцену, Игнатий Сергеевич положил свою руку на моё плечо. Рука была холодной и твёрдой, как гранитная плита.

— Наш Союз, — сказал он, обращаясь уже ко всему залу, но голос был таким, будто он говорил только с теми, в ложе, — стоит на трёх основах. На силе, на традиции и на дисциплине. Сила без дисциплины — это хаос. Традиция без силы — это пустой звук. Сегодня мы восстанавливаем одну из самых сильных традиций. После проверки Совета и подтверждения второй инициации, по запросу «ОГО», заявляю: Александр Сергеевич Громов является охотником S-ранга.

В зале не было аплодисментов. Не было возгласов. Было только одно: густой, почти физически ощутимый шок, который потом сменился нарастающим низким гудением понимания. S-ранг. Это не просто наследник. Это не просто «новое-старое лицо». Это сразу верхушка. Это сразу место в самом узком круге. Это сразу право на то, о чём другие могут только мечтать. И это сразу огромная, смертельная ответственность.

Игнатий Сергеевич повернулся ко мне, убрал руку с плеча и сказал уже тише, но так, что каждое слово было как отчеканенная металлическая пластина:

— Совет требует дворянской присяги от Громова. Совет дворян Новгорода должен её принять. Это обязательная процедура. Сейчас, после окончания представления, вам нужно будет подойти к ложе. Не спорьте, не задавайте вопросов. Просто подойдите. Понятно?

Я посмотрел на него, на это непроницаемое, отполированное, как маска, лицо, и понял, что все варианты уже отрезаны. «Нить» была отключена, но даже без неё было ясно: эта дорога уже выбрана. Не мной, а для меня.

— Понятно, — сказал я.

Он кивнул, развернулся к залу и объявил, что представление продолжается. Бархатный занавес снова медленно закрылся, скрывая нас от сотен глаз. Но давление не исчезло, оно просто сменило форму. Теперь оно было не рассеянным, а сконцентрированным — в той самой ложе, куда мне предстояло идти.

Я вернулся на своё место у стены, но теперь всё было иначе. Рядом с медленной нитью дамы в синем костюме теперь висела тонкая, почти незаметная ниточка от Игнатия Сергеевича: холодная, серебристая, как проволока. Она была не эмоциональной, она была административной. Контрольной.