Книга Одиночка. Том 5, страница 104 – Дмитрий Лим

Они не могли мне сказать, как ко мне относится собеседник, лишь фиксировали жёсткую, уже существующую связь: оценивающий и оцениваемый, охотник и потенциальная дичь. Но одна нить, чуть толще других, пульсировала не серым, а приглушённым багровым отсветом. Она вела не от него, а куда-то в сторону Грановитой палаты. Это была связь не просто внимания, а заинтересованности. Почти… инвестиции.

Старик во мне что-то увидел, что-то просчитал. И эта нить, эта вероятность его будущих действий зависела теперь от моего следующего шага. Я сделал его.

— Сила приходит с пониманием, с чем её соизмерять. А мерить пока нечем, кроме собственного опыта. Он у меня специфический. Я не охотился на Афонина. Это он охотился на меня. Откуда заказ? Увы, не знаю. Но все его действия, когда мы попали в засаду, были вполне предсказуемыми.

— Он был сильным системным.

— Был, — согласился я. — А вот вы для меня — как раз та самая угроза, что приходит пешком с простыми вопросами. И это куда интереснее, чем броневики у ворот.

Игнатий Сергеевич несколько секунд молча смотрел на меня, и в его лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Не улыбка, нет — просто лёгкое смещение акцента в оценке, будто он переставил ярлык с полки «дилетант» на полку «интересный экземпляр».

— Специфический опыт, — повторил он за мной, кивая. — Это хорошо. Значит, твоя сумка не совсем пуста. В ней лежит кое-что поважнее сплетен: знание о типе людей. Умение отделять бульдозеры от… скажем так, ледоколов. — Он снова повернулся к стене, будто наша беседа его утомила. — Иди смотри представление. В палате. Смотри не на сцену, а на ложу справа от герба. И считай, кто смотрит на тебя в ответ. Это и будет твоя первая карта. Не служебных ходов, а внимания. Его нужно чувствовать кожей, мальчик. Как сквозняк. Если не почувствуешь — замёрзнешь, даже в самом дорогом костюме.

«Ни хера не понял…»

Он отхлебнул чаю, и разговор был очевидно закончен. Я кивнул в его спину — жест скорее себе, чем ему, — и направился к зданию Грановитой палаты.

«Нить вероятности» я не выключил. Теперь серо-багровая нить от старика уверенно вела меня внутрь, а вокруг, в толпе «панцирных» гостей и их свит, клубился целый хаос тончайших паутинок: связи симпатий, вражды, страха, деловых интересов. Это напоминало какофонию, и я едва не вырубил навык, чтобы не сойти с ума. Но потом присмотрелся.

И понял: это же не просто хаос. Это карта. Не статичная, как в атласе, а живая и дышащая. Гид по тому, кто здесь кого боится, кому подражает и на кого тратит свои драгоценные нейроны.

«Нить вероятности» — скромное название. Это уже не нити, а целый путеводитель по тайным тропкам чужого внимания. Стоило только перестать паниковать от нашествия визуального мусора и начать смотреть правильно.

Большинство нитей были короткими, рваными, суетливыми. Они метались между людьми, как испуганные мошки. Но несколько тянулись через всю площадь, уходя в окна административных корпусов, в тёмные проёмы ворот, в ту самую ложу, на которую указал Игнатий Сергеевич. Эти нити были ровными, плотными и статичными. Как струны. На них, казалось, и держалась вся эта шумная конструкция вечера.

В палате было на удивление тихо, несмотря на заполняющийся зал. Оркестр настраивал инструменты, издавая отрывистые, не связанные друг с другом звуки. Я отыскал взглядом ту самую ложу.