Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 190 – Мо Янь

Наш дед, не по сезону закутавшись в овчинный тулуп, тихонько съежился в глубине большой повозки перед вылинявшей жирной свиньей с подкрашенным лбом и ушами и позади корзины с большими паровыми булочками, украшенными красными иероглифами «двойное счастье»^[70]. Свинья, от незаслуженной обиды так и не закрывшая после смерти глаза, источала сырой сальный дух, а белые и пухлые булочки – сладковатый запах хмелевой закваски. Наш дед щурил глаза, вспоминая о давних событиях, хотя о чем именно он думал, нам на самом деле неведомо. Но если мы настойчиво утверждаем, что он думал – о чем-то конкретном, он уже не может нам возразить. Он умер больше тридцати лет назад и при жизни был единственным, кто по-настоящему любил нас. Всякий раз при воспоминании о нем у нас глаза щипет.

Солнце поднялось из речных вод и вскоре взмыло над верхушками деревьев. Три наши большие лошади взмылились, словно только что вылезли из реки. В прохладном лесном воздухе запах лошадиного пота разил особенно сильно. Воздух в наших краях запросто можно было бы упаковать в мешки и продавать в Пекине и Шанхае. Что это был за воздух, словами не передать. Продажа свежего воздуха – дело вполне возможное, стоит лишь вспомнить: лет двадцать назад, скажи ты кому-нибудь, что можно разливать воду из горных источников по бутылкам и продавать в городе, сколько бы людей сказали, что у тебя крыша подтекла? А теперь горожане уже не могут жить без бутилированной воды. Та вода, что зовется минеральной, по сравнению с водой из наших лесных родников – одна помойная жижа. Тьфу! Люди – странные существа, предпочтут мучиться в городе и сокращать себе век, чем поехать в деревню и жить там долго и счастливо.

Когда солнце поднялось на три шеста над землей, наша повозка въехала в деревню Фэнхуантунь. Ноги и брюхи лошадей были забрызганы черной грязью, так что некогда статные и красивые скакуны превратились в жутких замарашек.

Фэнхуантунь, как и наша деревня Хаматунь, также была построена вдоль реки; посередине тянулась главная улица, по обеим сторонам которой стояли мазаные домики под соломенными крышами. Большой двор нашей второй бабушки располагался в восточном конце деревни. Едва наша повозка въехала в деревню, бабушка и дедушка увидели, как толпа детей в берестяных башмаках, шлепая по уличной грязи, побежала именно туда, к восточному концу деревни. Они бежали и громко кричали: «Убили! Убили! Люй Дабан человека убил!»

За детьми из домов по обеим сторонам улицы выскочили взрослые мужчины и женщины. Среди них было несколько парней, кто с длинными топорами, кто с блестящими ножами для забоя свиней.

Бабушка и дедушка переглянулись, в головах у них наверняка была полная путаница. Помолчав какое-то время, бабушка сказала: «Мы проделали такой долгий путь, нельзя просто так повернуть обратно. К тому же, раз уж мы породнились и у сватов беда, мы должны быть в первых рядах, помочь, если не мы, то кто?»

Дедушка уклончиво кивнул.

Бабушка взмахнула кнутом, подгоняя лошадей, и наша повозка, словно большой корабль, разрезала улицу пополам, разбрасывая черную грязь по обеим сторонам, так что она летела даже на верхушки деревьев вдоль улицы. Собаки, жившие в домах по обеим сторонам улицы, провожали нашу повозку яростным лаем, но ни одна не осмелилась броситься в погоню.