Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 175 – Мо Янь

«Даже наделенный великой добродетелью император Канси, прибывая в храм Конфуция, спешивался и отвешивал три поклона, – ответил наставник. – Поэтому то, что вы немного пострадали от потомка Совершенномудрого, – сущий пустяк. Более того, я уверен, что если вы наладите с ним добрые отношения, это принесет вам только пользу, а вовсе не вред». Ты только подумай, насколько же умен был этот Юань Шикай! С тех пор караваны с дарами из губернаторской казны в резиденцию потомка Конфуция отправлялись каждые три-пять дней. Менее чем через два года карьера Юань Шикая стремительно пошла в гору, и его перевели на службу в столицу.

Рассказ старухи все дальше уводил от нашей темы с тигриным усом, но было довольно интересно слушать. В детстве я слышал от стариков, что Юань Шикай был оборотнем большой черепахи, в его резиденции стояли огромные бочки с водой, и говорят, что его светлость, поработав некоторое время, обязательно должен был прыгнуть в бочку и немного поплавать. Видно, что, даже переродившись человеком, он не смог изменить свою черепашью природу. В то время еще не было водопровода, воду в резиденции доставляли носильщики, и у Юань Шикая их было в несколько раз больше, чем у других. Повзрослев, я изучал историю и наткнулся на один факт: когда Юань Шикай управлял Шаньдуном, то, как он жестоко подавлял восстание ихэтуаней, вызвало в народе недовольство. Говорили, что на стене резиденции губернатора кто-то нарисовал большую черепаху и рядом написал кривой стих:

Это сильно напугало Юань Шикая, ведь тот, кто смог нарисовать и написать в охраняемой как зеница ока резиденции губернатора, явно отличался боевыми навыками и исключительной смелостью. Если бы он захотел отнять голову у Юань Шикая, это не составило бы ему большого труда. Позже я посетил озеро Тайху и на полуострове Юаньтоучжу внезапно понял, почему люди так настаивали, что Юань Шикай был большой черепахой. «Юань» – это ведь черепаха и есть.

К этому времени старик уже высосал из пельменей весь сок. Покрытыми чешуей руками он собрал со стола все откушенные уголки пельменей в тарелку, смешав их с пельменями без уголков. В тарелке осталось все, кроме сока. Он поставил тарелку перед нами, на его лице играла добродушная улыбка, и он непрерывно рыгал, словно объелся. Я кипел от гнева, чувствуя себя глубоко оскорбленным. Опираясь руками на край стола, я поднялся и, заикаясь, спросил:

— Что это значит? Вы что, принимаете нас за попрошаек?

— Да вы садитесь, юноша, – усмехнулась старуха. – К чему так ерепениться?

В ее взгляде было что-то едкое, отчего у меня на душе стало тревожно. Я невольно сел обратно, чувствуя, как угасает гнев, чувствуя, что это я не прав, и нет у меня больше ни сил, ни запала, словно я уже им задолжал.

— Думаете, что вы важные персоны? – спросила старуха. – Думаете, ваш род благороднее, чем у императора Гуансюя? Император Гуансюй тоже ел пельмени, которые надкусывал мой старик. Если даже сам император не брезговал, то вы-то кто такие, чтобы тут важничать? Говорю вам, хотите есть – берите и ешьте побыстрее, не хотите – платите по счету и убирайтесь. Только не попадайтесь мне на глаза, а то от одного вашего вида у меня настроение портится.