Онлайн книга «Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции»
|
Оставалось сделать еще один шаг. Предположим, что брачный союз – это действительно знак союза сакрального. Делает ли это брак проводником благодати, способствует ли он благодаря этому «искуплению Сыновей Божиих»? Гуго, регулярный каноник аббатства Сен-Виктор, что недалеко от Парижа, взялся за решение этого вопроса. В своем трактате «О таинствах христианской веры» он рассматривает все доступные клирикам формы взаимодействия с обществом. Наименование трактата показательно: таинство для Гуго больше чем просто знак, это инструмент, который делает возможным спасительное посредство клириков. Во второй книге трактата (II, 11, 2) он заводит речь о браке, описывая его как лекарство, которое священники прописывают мирянам, чтобы их исцелить. Брак, таким образом, – это эффективный способ приобретения «добродетели» и достижения спасения, но только в том случае, если в нем нет ничего связанного с сексуальностью. Гуго, еще один сторонник аскетизма, стремится без остатка спиритуализировать брак. Роль обоюдного согласия, выраженного при обручении, приобретает у него при этом даже большее, чем у другого аскета, Иво Шартрского, значение[225]: «Когда мужчина провозглашает: “Я беру тебя в жены, а сам становлюсь твоим мужем”, и женщина отвечает ему тем же… когда они произносят эти слова, поступают в соответствии с местным обычаем [то есть конкретный извод церемонии не так важен] и оба выражают с этим согласие, я утверждаю, что именно в этот момент они становятся мужем и женой». Делают ли они это в присутствии свидетелей (как полагается), или же «по стечению обстоятельств они это делают одни, в тайне и без свидетелей, которые могли бы это подтвердить, хоть так они делать и не должны, – в любом случае их брак считается полноценным и скрепленным». Гуго выдвигает чрезвычайно смелую идею. Она отвечала на вызов, брошенный еретиками, она соперничала с учением Генриха Лозаннского, причем на его же поле, – и в то же время она освобождала супругов от власти их родичей. Она не принимала во внимание ни родовые интересы, ни имущественную сторону брачного договора, приданое, деньги, кольца – все это не имело значения, как и традиционные обряды. Брак сводился к обмену обещаниями и полностью утрачивал свое социальное измерение, свою основную функцию: утвержденным и общепризнанным способом ввести в ряд уже существующих супружеских пар, приносящих потомство, новую. Можно представить, что за пределами монастырских стен эта идея вызывала активное отторжение. Гуго, однако, шел еще дальше: он считал возможным – хоть и недозволенным, но возможным – заключение брака пред взором одного Господа, без благословления, без участия священника, то есть вне рамок контроля, без того чтобы будущим супругам задали вопросы: «Не состоите ли вы в родстве? В какой степени?» Эти рассуждения Гуго, казалось, могли перечеркнуть все усилия, приложенные Церковью для того, чтобы перенести заключительные этапы матримониальной церемонии в свое ведение. Риск был велик, но конечный результат требовал на него пойти: таким образом теряла свое значение брачная ночь, единение тел; таким образом брак лишался связи с плотью, что позволяло ему, подобно крещению, очищать от греха силой своей спасительной добродетели. Мысль Гуго Сен-Викторского была направлена в сторону радикального спиритуализма. |