Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 70 – Жорж Дюби

Третье правило: брак соединяет супругов (copulatio conjugii) и впоследствии неразрушим. Бертольф оставил Годливу и решил от нее избавиться. Очевидная мысль развестись с ней не пришла в голову ни ему, ни его отцу: со своей родней они замыслили обращаться с женой настолько плохо, что она ушла бы сама. Ее посадили на хлеб и воду, и, не выдержав всех причиненных ей «несправедливостей», она сбежала. Это было ошибкой, ведь именно этого от нее и ждали. Дрого не ставит побег ей в вину, но второй редактор, оденбургский монах, отмечает, что таким образом Годлива нарушила «евангельский закон», запрещающий разрушать узы, связанные Богом. Жена не должна бросать супружеский дом. Годлива ушла голодной и босой, но, разумеется, в сопровождении служанки: в одиночестве выступали в путь только бесстыдные женщины. Она потребовала восстановить справедливость у мужчины, который, в отсутствие мужа, должен был защищать ее права: у отца. Тот нехотя пожаловался графу Фландрии, сеньору дурного мужа. В обеих редакциях жития в этом месте приводится речь – насколько я знаю, это самые ранние тексты, высказывающие подобную идею, – в которой утверждается исключительный авторитет Церкви в делах брака. Дрого искусно вкладывает эти слова в уста графа: он-де не может выносить решения по таким делам, они относятся к «христианской вере». Вернуть на путь истинный тех, кто «нарушает священный порядок», должен епископ. Граф продолжает: «Я же не более чем его помощник», светская ветвь его власти. Епископ наставляет, а граф, если нужно, заставляет; у одного – auctoritas, у другого – potestas. Подобную иерархию, главенство в которой принадлежит духовной власти, продвигали григорианцы. Епископ же Нуайона и Турне счел, что супругов следует примирить: речи не заходило ни о неверности, ни о неспособности мужа исполнять свои функции, ни о том, что брак, возможно, не был скреплен как положено. Годливе повезло меньше, чем жене графа Мёлана: каноническое право к этому времени стало более строгим, и в соответствии с ним ей пришлось вернуться в дом Бертольфа.

Бертольф поклялся, что будет хорошо обращаться с женой. Тем не менее она по-прежнему проводила дни в одиночестве, не контактируя с мужчинами. Это всех удивляло. Годливу обвиняли в том, что она сторонится «телесных удовольствий», она же отвечала, что презирает их. В этом месте жития можно различить отголоски брачной литургии и едва различимое присутствие идеологии contemptus mundi^[139]. Здесь же начинается путь святой, добровольно обрекшей себя на лишения, к мученичеству. Бертольф решил избавиться от жены окончательно и велел двум слугам убить ее ночью. Тем же вечером он, улыбаясь, явился в ее покои и сел рядом с оцепеневшей женой, как обычно делают любящие мужья. Он заключил ее в объятия и поцеловал. Хоть и стесняясь, Годлива не стала сопротивляться: она была покорна и готова исполнить супружеский долг, раз ее господин этого требует. Оказавшись с ней лицом к лицу, Бертольф завел сладкие речи: «Ты не привыкла ни к моему присутствию, ни к нежным словам, ни к плотской неге [в правильном браке должна быть и она]… Я намереваюсь положить конец разладу духа, обращаться с тобой так, как полагается с дорогой супругой, и, прогоняя постепенно ненависть, воссоединить нас духовно и телесно… Я нашел женщину, что наверняка способна связать нас крепкой любовью, сделать так, что мы будем любить друг друга всегда и больше, чем кто-либо из супругов в этом мире». Речи Бертольфа прославляют духовную любовь, но и плотскую тоже – и, если не обойтись без любовного зелья, так тому и быть. Прославляют они и господство мужа над женой. Годлива неуверенно соглашается: «Я раба Божья и ему себя вверяю, если в этом деле нет преступления». Она вышла из дома вместе со слугами Бертольфа, которые якобы должны были отвести ее к колдунье, – в пути они ее задушили. Агиографа поражает добродетельность Годливы. Она боится прогневать Бога, согласившись выпить зелье, и сперва обращается к нему – но все же решается прибегнуть к колдовству ради брака, как говорит редактор, «дабы не оторваться от Господа, который соединяет всех супругов». Таков главный – и удивительный – урок этого благочестивого текста. Брачный союз скрепляется самим Богом и в силу этого приобретает сакральный характер – но в силу этого же сакрализуется и плоть, и любовь (о которой пойдет речь в другом житии). Любовь при этом никаким образом не нарушает необходимой иерархии, подчиняющей покорную супругу мужу. Эта любовь проявляется не только в словах супругов, но и в их поведении. В 1084 г. епископ Нуайона проявил решительность и оригинальность, на которые еще долгое время были не способны его коллеги; он мыслил ясно, отдавал себе отчет в реальном положении вещей и прекрасно понимал, что его наставления должны этому положению соответствовать. Поэтому, скорее всего, по его замыслу, эту историю о тяжелой жизни супруги следовало читать как историю, прославляющую полноту (телесную и духовную) скрепленного любовью союза.